Контроль

Суворов Виктор

Хорошо Насте. Понимает, что, может быть, серия интенсивных проверок завершена, она спасена, просто проснулась на несколько сладких мгновений в роскошной палате кремлевского госпиталя, увидела рядом своего Дракона, успокоилась и снова засыпает. А завтра она проснется…

Но…

Но, может быть, все завершилось

совсем по-иному.

Может быть, вся наша жизнь – это просто серия интенсивных проверок. Может быть, ставят всех на контроль и проверяют, чего каждый из нас и все мы вместе стоим. Проверяют всегда. От самого первого крика до самого последнего вздоха. И, может быть, для Насти серия интенсивных проверок, именуемая жизнью, завершена. Может быть, палата кремлевского госпиталя, цветы, сестра милосердия, Дракон в пижаме – все это только привиделось в тот самый момент, когда пуля пробила ее голову. Знающие люди говорили, что убиваемый мозг работает совсем не так, как тот, который остается жить. Может быть, по приказу товарища Сталина спецкурьер Центрального Комитета ВКП(б) Стрелецкая Анастасия Андреевна, агентурный псевдоним Жар-птица, исполнена без приговора 12 марта 1939 года на спецучастке особой группы контроля, исполнитель – Дракон. Может быть, в самое последнее мгновенье мимолетным сном ясно и четко увидела Жар-птица себя спасенной и Дракона рядом. Может быть, она его увидела добрым просто потому, что всегда хотела таким видеть.

Радостно ей. И совсем не страшно. Ей не хочется знать, умирает она в куче теплых трупов или просто засыпает среди друзей и цветов. Ей совсем не интересно, убита она по приказу товарища Сталина или спасена по приказу товарища Сталина. Где Холованов? Его все звали Драконом. И она его так звала. А ведь его зовут Александром. Сашей. Сашенькой. Где он? Может, сейчас он за ее спиной? Может, извлек магазин из пистолетной рукояти, рванул затвор, поднял

сектор предохранителя и прячет свой пропахший пороховой гарью «Лахти» в кобуру? Или, может быть, этот большой, сильный человек рядом, может, он у ее кровати? Может быть, Настя засыпает в блаженстве, а ласковый Дракон поправил одеяло и, приложив палец к губам, остановил на пороге толстого профессора в белом: «Тише, товарищ Перзеев, не разбудите, только уснула».

Интересно Насте, проснется ли она еще раз? И если проснется, то где? С другой стороны, зачем ей это знать? Разве не все равно? Все равно. Ей просто хочется все забыть. Ее неудержимо влечет в сказочную страну, в бесконечный скользящий полет.

Где-то далеко-далеко в волшебном лесу над игривым ручьем – скала. Хрустальный замок на скале, а на самой высокой башне – суровый седой старик. Настя знает его. Это Севастьян. Севастьян-медвежатник. Только он уже не медвежатник. Только он уже не расписан синими картинками. Только он уже бесконечно стар и бесконечно молод. Ветер треплет его длинную лохматую бороду, белую, как потолок палаты кремлевского госпиталя. Сверкнул луч солнца позади, и показалось Насте, что голова его – в золотом сиянии. Вознес он руку над головой и кричит то, что надлежит помнить каждому. Слышит Настя его слова и помнит их.

Над заколдованным лесом, над серебряным озером, над цветами, каких не бывает, гремит его голос:

«Люби! Трижды тебе говорю! Люби!»

И хочется Насте улыбаться, но так, чтобы никто не догадался, как она счастлива. И хочется высказать заветное, но так, чтобы никто не узнал ее тайну. И улыбается Настя совсем незаметно, самым краешком губ, и шепчет так, чтобы никто не услышал: «Люблю».

1981 – Ньюпорт, Гвент.