Конвейер
Шрифт:
И Шурик и Лиля видели, что по плечу, но хозяин упорно несколько раз повторил: «По морде».
— Больше не будешь толкать меня ногой под столом. Особенно когда я что-нибудь рассказываю. — Мать Шурика произнесла это громко и торжественно.
Всеволод Михайлович поднялся из-за стола и вышел.
— Больше он в этот клуб ни ногой, — сказала ему в спину мать Шурика и поглядела на сына. — Не смей меня осуждать! Сам постарайся в будущем не быть таким инфантильным мужем.
— Положи торт на тарелку и неси ему, мирись. — Шурик хмурился. Он уже не походил на прежнего Шурика, которому все нипочем. — Иди, иди. — Он сам отрезал кусок торта, положил
Мать ушла. Лилю сразило слово «гость». Она здесь просто гость.
Шурик словно прочитал ее мысли, снял тревогу.
— Когда мы поженимся и ты будешь колотить меня хлебницей, — сказал он, — я хоть буду знать, где ты этому научилась.
— Ты должен пойти и успокоить их. — Лиля не осуждала его родителей. Очень смешные родители, как дети. — Иди и позови их. Скажи, что здесь все свои и никто их осуждать не посмеет.
Он послушно вышел из кухни. Из просторной, как комната, кухни. Если Шурик на ней женится, место в такой квартире ей найдется. Только бы разлука не разлучила. Не разлучит. Есть одно проверенное средство: не отвечать на его первое письмо месяца полтора-два. Аня Пудикова, когда ее Семен уехал в техникум, продержалась три месяца, так он телеграммами ее родителей закидал, своей матери письмо написал, чтобы сообщила, что случилось. Только тогда Аня послала ему письмо. «Не писала, потому что проверяла себя, Сенечка. Теперь точно знаю, что чувство у меня к тебе серьезное. Прощения не прошу. Виноватой себя в том, что устроила такой экзамен, не считаю». Только бы знать: подходит ли это средство всем? Риск большой. А вдруг Шурик обидится на ее молчание? «Не буду молчать, — решила Лиля, — придет от него письмо — сразу отвечу. Два, три, десять черновиков изведу, но уж такое письмо напишу, такие слова найду, от которых ему ни дома, ни в цехе покоя не будет».
Поезд отходил в полночь. Шурик приехал за ней в общежитие на такси. Всего два часа не виделись, но за это время Лиля почувствовала, какой будет разлука. Сердце не выдержит, остановится — вот так будет без него.
Девчонки устроили прощальный стол. Кружочки колбасы на тарелках, пластинки сыра, дешевенький портвейн. Сказать — не поверят, за каким столом, с какими людьми она час назад сидела. А поверят, так позавидуют; выходит, правильней помолчать.
Засигналила машина под окном.
— Ой, Лилечка, кто за тобой приехал!
Заудивлялись, закричали:
— Ой, Лилька, может, останешься? Такого парня бросаешь. Ой, Лилька, уверенная ты в себе. Не иначе, скоро вернешься.
Барахла поднабралось за два года! Два чемодана и рюкзак. Шурик поднялся к ней, надел на спину рюкзак, взял в руки чемоданы.
— Пиши, Лилечка! Не забывай! Не задерживайся! Возвращайся!
На перроне у вагона стояла Соловьиха. У Лили упало сердце: притащилась. И ночь ей не в ночь, только бы везде влезть, только бы все испортить.
Они увидели Татьяну Сергеевну издали.
— Ты пока не подходи, — попросила Шурика Лиля, — постой с чемоданами. Что-то ей от меня надо.
До отхода поезда оставалось еще полчаса, но суета на перроне была такая, будто поезд вот-вот тронется и все на него опаздывали. Соловьева начала разговор без всяких предисловий:
— Лиля, страшный грех возьмешь на свою душу, если встанешь между отцом и Варварой.
Лиля посмотрела в сторону, где стоял Шурик.
— Какие-то словечки у вас, Татьяна Сергеевна, старорежимные…
— Расплачиваться
Сказала и пошла. То место, где Бородин стоял, издали обогнула. Лиля махнула Шурику рукой: мол, подходи. А сама не могла отделаться от горечи: испортила Соловьиха настроение. Вбила себе в голову: муж, жена. Какой он муж? Ему сорок шесть, он больной старик, которому и работы настоящей в колхозе нету. Крутится на старой ферме возле коров, ни на что другое не способный. Уж кто грех на душу взял, так это Варвара. Как же, нужен был бы ей Лилькин отец, если бы у него дома такого не было! Прискакала на готовенькое, да только рано обрадовалась.
— Что это? — спросил Шурик, показывая на обувную картонную коробку, перевязанную крест-накрест шнурочком, которую Лиля держала в руке.
Да это же Соловьиха, уходя, ей сунула! Так Лиля расстроилась, что и не заметила. Взяла машинально и не почувствовала, что в руке что-то оказалось.
Тут же возле вагона развязала коробку, прочитала записку:
«Дорогой Степан Степанович! Конечно, наши угощения не в пример вашим, но, пользуясь случаем, посылаем с Лилей и просим принять от чистого сердца. Будете в городе, не забудьте про нас. Мы всегда вам рады. Соловьевы».
— Что-то есть в нашем мастере неординарное, — сказал Шурик. — Стоит сейчас на остановке, трамваи ночью редко ходят…
— Она и на такси доедет, не обеднеет. — Лиля завязала коробку с консервными банками, пакетиками черного перца и цветными кубиками чая. Досада на Соловьиху росла. Испортила все прощание. Теперь разговор о ней, а друг другу сказать вроде бы уже и нечего. — Ты не очень ей поддавайся, — сказала она Шурику, — она любит людей под себя подгребать. Не заметишь, как по ее уставу жить начнешь.
— Я не поддамся, — беззаботно ответил Шурик. — Я ее сам перевоспитаю…
Поезд тронулся. Лиля постелила постель, залезла на свою вторую полку и залилась слезами. Все испортила Соловьиха, притащилась и влезла между ними. Ну и пусть! Никто ей, Лиле, не нужен. Никто ее больше здесь не увидит. Заждутся. И ты, Бородин, еще помучаешься, постучишь, побрякаешь крышкой почтового ящика, а письма нет и нет. Слезы текли за уши, стекали на подушку. Теплые, злые слезы. Что же это за несчастье: влез в сердце и ничем его оттуда не выгонишь, дышать нечем. Он может без нее, а ей — невозможно. Хоть выскакивай на первой остановке и беги обратно. Что же она наделала?.. Вместе могли бы быть и на конвейере и везде. Нет, это не Соловьиха, это Варвара влезла между ними, разлучила… Варвара, Варвара…
Поезд начал отстукивать это ненавистное имя, под него и заснула Лиля.
Глава четвертая
Бородин работал артистично, играючи. Откидывался на спинку стула, когда блок ехал на конвейере. Иногда грозил ему отверткой, мол, чего тянешься, можно побыстрей, и лихо, как заправский сборщик, закручивал винты кронштейна. Он уже освоил пайку дросселей и сидел теперь на сборочной операции, пребывая в уверенности, что за пару месяцев освоит все операции и самостоятельно от начала до конца соберет блок питания. Это желание пришло к нему сразу же, как уехала Лиля. Посидел на ее месте недельку и заскучал.