Коплан сеет панику

Кенни Поль

— Вы считаете, что два нападения на вас были организованы вашими соотечественниками? — осведомился Коплан.

— Я совершенно ничего не знаю, — признался Некрасов. — Я не исключаю эту гипотезу, поскольку не могу сформулировать ни одной стоящей.

Он говорил без возбуждения, в здравом уме, как человек, оказавшийся перед неразрешимой проблемой, но не старающийся произвести впечатление на собеседника. Казалось, он был искренним.

— Может быть, перейдем к деталям? — предложил Коплан. — По идее, ваша первая реакция должна была побудить вас предупредить вашего начальника: он изъял бы вас из обращения и направил в место, известное

ему одному. Почему вы рассказываете мне то, о чем умолчали перед ним?

На лице русского отразилась усталость.

— Я устал от такой жизни, — пробормотал он. — Вначале я согласился, потому что это казалось мне захватывающей и не очень опасной игрой; я выполнял задания для своей страны: переправлял сообщения или микрофильмы, которые мне передавали профессиональные агенты. Но мало-помалу я понял риск, которому подвергал себя: достаточно было одному из этих информаторов оказаться под наблюдением, чтобы меня арестовали и приговорили к нескольким годам тюрьмы. Эта перспектива отравила всю мою жизнь, испортила мне удовлетворение от творчества и лишила радости мои поездки. Покушения на меня переполнили чашу. Разумеется... Некоторые люди не могут бесконечно выдерживать нервное напряжение тайной деятельности, а в этой профессии в отставку не выходят.

Коплан мимикой выразил понимание.

— Короче, — резюмировал он, — вы хотите исчезнуть, сменить имя, начать с нуля. И рассчитываете на мою помощь?

— Да, — сказал Некрасов. — Идеальным было бы, если вы смогли бы выдать меня за мертвого: самоубийство, несчастный случай, все, что хотите. Повторяю: я умею быть благодарным.

Коплан вытянул руку, чтобы стряхнуть пепел сигареты в пепельницу.

— Вытаскивайте из рукава ваш козырь, — спокойно предложил он.

Глава 2

— До Парижа мы выступали в Стокгольме, и давность моей информации не превышает десяти дней, — подчеркнул Некрасов. — Я получил ее от информатора, специализирующегося на атомной энергии. Чтобы не давать улик на случай возможных преследований, он передает мне свои сообщения исключительно в устной форме.

— Способ разумный, но малопригодный для переправки новостей технического характера, — возразил Коплан с оттенком недоверия.

— Мы опережаем шведов, и нас не интересуют их открытия, — ответил Некрасов. — Роль этого человека не та, какую вы воображаете, но больше я об этом ничего не скажу. Назовем его для простоты Фредрик. Его рассматривают как серьезный источник информации. Во время встречи он мне сообщил, что неустановленная организация пытается получить планы шведских атомных станций и что он надеется в ближайшее время получить уточнения.

— Если бы добрый десяток государственных и частных организаций занимался этим же, я бы не особо удивился, — бросил Коплан.

— Подождите, — потерял терпение советский агент. — Главное в сообщении Фредрика состояло в том, чтобы предупредить Москву, что деятельность этой организации направлена также на русские и французские станции, и среди прочих — на ваш исследовательский центр в Саклее и на объект в Пьерлатте.

В комнате установилась тишина. Наконец Коплан спросил:

— Это все?

— Да.

Через несколько секунд Коплан решительным движением раздавил сигарету. Он пристально посмотрел на Некрасова и рявкнул:

— Вы что, издеваетесь надо мной? Вы воображаете, что нам нужны такие расплывчатые сведения? За нашими атомными станциями

наблюдает масса людей, и постоянно принимаются меры, чтобы избежать проникновения на них любопытных. Ваша информация — это ветер!

Пораженный русский побледнел.

— Но... — пробормотал он, — я полагаю, что если бы один из ваших информаторов прислал вам сообщение подобного рода, вы бы обратили на него внимание?

— Согласен, но мы бы знали, насколько ему можно доверять, мы попросили бы у него дополнительные подробности, постарались бы получить конец следа. Пока что ваша история нам полезна не более, чем сплетня консьержки.

Некрасов опустил голову. Будучи не специалистом, а простым исполнителем, передвижным почтовым ящиком, он никогда не думал о сложности использования информации и искренне считал, что его откровение имеет для французов такой же интерес, как для разведгруппы.

Коплан, угадывая, что происходит в голове его собеседника, начал его просвещать:

— Ценность информации зависит прежде всего от источника. А источник — это вы, то есть он подозрителен. Значит, с самого начала дело сомнительно. На предыдущем уровне источник становится более конкретным, и, если бы вы дали нам возможность встретиться с этим Фредриком, например, я бы начал рассматривать вопрос более внимательно.

Поставленный перед дилеммой, Некрасов задумался.

А Коплан твердо продолжил:

— Если вы действительно хотите оказать услугу, вы должны открыть мне источник... Разумеется — и я вам это гарантирую, — о вас не будет упоминаться, если мы свяжемся с Фредриком. Конечно, мы будем действовать с соблюдением необходимой секретности, чтобы не скомпрометировать его: его нелегальная деятельность в Швеции нас не касается. Нашей единственной целью будет установить, имеет ли атомная шпионская организация свой филиал на нашей территории.

Некрасов поднял глаза.

— Да... Конечно. Это нормально, — уступил он. — Но если я вам дам возможность вступить в контакт с Фредриком, вы мне обещаете, что после я не буду подвергнут допросу о... обо всем остальном?

Коплан двусмысленно улыбнулся.

— Вам бы не хотелось, чтобы вас допрашивали о людях, с кем вы должны были встретиться во Франции, да?

Кислая гримаса танцора подтвердила, что он не ошибся.

— Мы вернемся к этому позже, когда проверим ваши заявления, — заключил Коплан. — Как мы можем связаться с вашим агентом в Швеции?

* * *

Было без десяти шесть, когда Коплан вошел в святилище Старика.

— Ну, ваше впечатление? — спросил тот, скорее удивленный, что вновь видит своего сотрудника.

— Смешанные, — ответил Франсис. — Парень точно не фантазер, не мифоман, но я не очень хорошо понимаю, где в его одиссее правда, а где ложь.

Он пересказал свой разговор, сведя его к основным моментам, нарисовал психологический портрет Некрасова и описал его поведение во время беседы.

— В общем, — заключил он, — все, что утверждает этот человек, достаточно правдоподобно, но по большей части не поддается проверке. Он не так глуп, чтобы направить нас по ложному следу, хотя мы его ни о чем не просили. Так что история со Стокгольмом в общем заслуживает более глубокого изучения. Но я не принимаю за чистую монету мотивы, которые он называет, чтобы оправдать свой переход на Запад: предчувствие ареста, покушения на убийство, предметом которых он якобы был, и так далее. Возможно, у него что-то посерьезнее.