Корабль дураков

Норминтон Грегори

Монах складывает ладони в молитве:

– Небесная Муза, вразуми этих несчастных, дабы рассказ мой не вышел на свет мертворожденным, ибо скудны их умы и к восприятию слов поучительных не способны.

Певцы-горлопаны давятся смехом. Но Монах, сам довольный своей метафорой, невозмутимо оправляет рясу и начинает рассказ.

Рассказ монаха

Погоди, ненасытное Время, поумерь аппетит, не глотай дни и годы, дабы я сумел возвернуться в памяти к жизни прежней. Когда мы падем жертвой прожорливого едока – того, кто превыше всех деликатесов ставит нечистое сердце, – пусть мы пройдем благополучно через кишечник последнего Суда. [ 41 ]

41

Аллюзия на «Хронографию» Жервеза фон Узберга – спекулятивную историю, которая описывает конец света. В книге сильно влияние «Апокалипсиса». Фон Узберг представляет устрашающую фигуру Космического Обжоры, Колостамуса, который пожирает еще бьющиеся сердца и праведников, и грешников, без разбору. Сердца грешников удобоваримы и легко перевариваются, поэтому грешники навсегда лишены возможности возродиться физически; сердца праведников проходят нетронутыми сквозь пищеварительную систему Колостамуса, предвещая тем самым для праведных воскресение к вечной жизни. См. Мирна Паллет «Деизм и диета в средневековой Европе» (Кентукки, 1971). – Примеч. автора.

Итак, жил во Фландрии один менестрель. Сочинял песни, играл на лютне и зарабатывал на кусок хлеба, развлекая богатых бюргеров Гента, Антверпена и Брюгге. Патроны его почитали себя ценителями искусства, вернее, стремились к тому, чтобы их почитали ценителями искусства, хотя, если по правде, в музыке не разбирались вообще. А ведь игра менестреля могла бы снискать благосклонный кивок Орфея, а то и спасти Марсия от заточенного ножа. [ 42 ]

Мне повезло встретиться с ним, когда он был в самом расцвете своих талантов. Я приехал в Брюгге, имея в виду поработать в тамошней знаменитой библиотеке (мой аббат, благослови его Боже, предоставил мне творческий отпуск для научных изысканий); я как раз подбирал материалы, необходимые для завершения моего теологического трактата «Pudendae Angelorum» [ 43 ],

но меня отвлекли звуки музыки за окном. Мои сотоварищи-книжники продолжали работать, не обращая внимания на этот, по их выражению, кошачий концерт бродячих артистов. Однако я, благословенный с рождения идеальным слухом, распознал в незатейливой сей мелодии отзвук флейты Эвтерпы. [ 44 ] Отложив книги, я поспешил на Рыночную площадь.

42

Марсий – сатир, дерзнувший состязаться в музыке с Аполлоном. Он проиграл и поплатился за дерзость: Аполлон заживо содрал с него кожу. – Примеч. автора.

43

Можно с уверенностью предположить, что трактат монаха несет на себе заметные следы влияния трудов Сергия Маврия, мистика, жившего в XII веке, и знаменитого аббата из Капуи. В «Анатомии ангелов», программном труде о физических аспектах сверхъестественных сущностей, Маврий утверждал, что силы небесные, то есть ангелы, являются гермафродитами, и что они размножаются не половым путем, а посредством обратного отсчета от бесконечности до нуля. Эта теория тут же породила жаркие споры, и ангельские материалисты (под предводительством Бальтазара Авиньонского) потребовали отлучить Маврия от Церкви как еретика; ибо учение Маврия предполагало, что всякий ангел, желающий обзавестись потомством, должен посвятить этому целую вечность, полностью сосредоточившись на этой задаче, и таким образом пренебречь своими прямыми обязанностями Восхваления Господа. Папа Бонифаций III созвал конвент, дабы решить эту проблему. Дандоло Фортунатус, выступивший на конвенте, убедительно доказал, что ангелам не надо считать, начиная от бесконечности, они могут начать отсчет с «любого числа, достаточно длинного в исчислении, чтобы покрыть пять акров пергамента». Фортунатус отметил, что «хотя подобный отсчет займет много времени по земным меркам, по космическим меркам это выйдет не дольше, чем две недели», и таким образом, ангел уже очень скоро сможет вновь приступить к исполнению своих прямых обязанностей. Подробнее см. Жак Ройтель «Le sexe controverse des anges», Etudes Medievales 23 (1982). – Примеч. автора.

44

В древнегреческой мифологии – муза, покровительница лирической поэзии и музыки. См. Гильом де Машо «Баллада к Музе»: Mais des IX fines dames qui donnent bonnour, Mon cuer Euterpe la tient en ardour. – Примеч. автора.

Лицо менестреля скрывал синий плащ, наподобие мавританской джеллабы. Желая удостовериться, что передо мной не Бессмертное Божество, снизошедшее к нам на грешную землю в облике нищего музыканта, я сделал вид, что у меня развязалась сандалия; опустившись на одно колено, я тайком заглянул под капюшон. В соответствии с законами перспективы, мой взгляд первым делом наткнулся на его выступающий нос. Вот это был нос, доложу я вам – всем носам нос! Если бы знаменитые солнечные часы в Альгамбре [ 45 ] были наделены разумом и знали бы, что есть зависть к сопернику, и будь у них капилляры, они покраснели бы от стыда, ибо им было весьма далеко до хронометрических возможностей этого необъятного носа. Остальные черты менестреля как бы в ужасе разбегались прочь, подальше от этого монументального выступа: глаза запали глубоко в глазницы, словно пытаясь спрятаться понадежнее, подбородок искал убежища в складках шеи. Да, лицо менестреля было весьма выразительным и «характерным»; это было то самое редкостное уродство, каковое является отличительным признаком человека, воистину одаренного. Ибо Господь, в Своей Мудрости, уравновешивает выдающиеся таланты различными бедами и напастями, дабы мы не погрязли в тщеславии и гордыне.

45

Султан Мухаммед Аль-Ахмар, при котором началось строительство дворца, был одержим страхом Времени. «Я слежу за своим врагом, – сказал он однажды (Альберто Замайя „Guida Turistica“, Мадрид, 1927), – чтобы Время не подловило меня на малейшей ошибке, и я не застыл бы навечно в Гранаде». Поскольку ночью солнечные часы время не отмеряли, султан приказал своим слугам медленно обходить часы по кругу с факелами в руках. – Примеч. автора.

– Господин хороший, – обратился я к этим подрагивающим ноздрям, – позвольте мне объявить во всеуслышание, какое это безмерное удовольствие – обнаружить в самом средоточии Торговли непоколебимый оплот Искусства.

Менестрель поднял голову и посмотрел мне в глаза – и я узрел душу, утомленную снисходительностью профанов, почитавших себя хозяевами жизни. И все-таки в нем ощущалась упрямая сила; он был чем-то похож на святого Эразма, когда его внутренности наматывали на брашпиль. [ 46 ] Наверное, незачем и говорить, что между нами тут же возникла симпатия, основанная на духовном родстве. Пользуясь своим священническим саном, я выбранил плебс за прискорбную невосприимчивость к дивной музыке. Торговцы ответили мне оскорбительной бранью, которую я не решусь повторить, скажу только, что упоминались постыдные части тела, обычно скрываемые под одеждой. А один дуралей заявил, что он ковырял мою ризницу своим корнеплодом.

46

Из-за тех истязаний, которым подвергся святой Эразм, к нему обращаются с молитвой на избавление от колик. (Патрик Скотер «Святые, и в каких случаях к ним обращаться», Дублин, 1956). – Примеч. автора.

– Не бойтесь этих невежд, – сказал я менестрелю, ибо тот, почуяв опасность, как будто собрался уйти восвояси. – Нам следует проявить стойкость, берите пример со святой Екатерины. [ 47 ] – Я положил руку ему на плечо и при этом случайно задел капюшон. И теперь больше ничто не скрывало его лицо.

На нас тут же посыпался град гнилых овощей. Как святой Себастьян [ 48 ], пострадавший за веру, мы приняли на себя снаряды пусть и не смертоносные, но направленные ненавистнической волей. Вытирая лицо от вонючей сливовой жижи, я пытался держаться с достоинством и вдруг увидел, что менестреля уже нет на месте – он улепетывал со всех ног, так что пятки сверкали.

47

Красавица Екатерина Александрийская отказалась выйти замуж за императора Максентия, за что ее приговорили к ужасной смерти – быть раздавленной между колесами, утыканными клюками и острыми лезвиями; однако чудесная молния спасла девушку от столь жуткой участи. После чего ее обезглавили (там же). – Примеч. автора.

48

Центурион императорской гвардии при императоре Диоклетиане святой Себастьян был расстрелян стрелами и брошен умирать. После того как святая Ирина самоотверженно выходила его и вернула к жизни, он вернулся на военную службу и был забит палками до смерти (там же). – Примеч. автора.

– Эй, подождите меня! – завопил я, пытаясь перекричать оскорбления и богохульства, и бросился следом за долговязой нескладной фигурой в плаще. Толпа устремилась за нами.

Выносливость менестреля была под стать его музыке – такая же замечательная, я бы даже сказал, выдающаяся. В тяжелом плаще, с лютней в руках, он бежал с такой быстротой, ни разу не оглянувшись и не замедлив темпа, что я уже начал всерьез опасаться, что мне за ним не угнаться, и это при том, что сам я бежал на пределе сил. Подобно жестянке, привязанной к собачьему хвосту, я несся следом за ним по улицам, провонявшим помоями и нечистотами. К счастью, моя решимость оказалась покрепче, чем у наших взбешенных преследователей, и когда стало ясно, что они прекратили погоню, я крикнул вдогонку бегущему менестрелю, что опасность уже миновала. Однако, прежде чем я его нагнал, он метнулся, как заяц, в какой-то подвал.

– Ну а теперь-то чего? – спросил я.

Менестрель забился за ящик с сырами и съежился там в тени. Увидев, как я спускаюсь по лестнице, она замахал на меня руками:

– Уходите! Немедленно уходите! Вы что, не поняли, что они жаждут крови?! Если меня найдут, меня точно убьют. И вас заодно, за сочувствие и укрывательство.

На что я ответил, что толпа вряд ли осмелится учинить смертоубийство лица духовного, так что бояться мне нечего, после чего попросил его разъяснить, что он имел в виду, говоря про «сочувствие и укрывательство».

Но прежде чем менестрель успел мне ответить, я услышал вдали разъяренные голоса и звон стали. Кровь застыла у меня в жилах. [ 49 ]

– Теперь вы мне верите? – прошептал менестрель.

Мой первый порыв был – бежать. Но ноги не слушались, и пока я пытался заставить их сдвинуться с места, в дальнем конце улицы уже показалась толпа ражих торговцев [ 50 ], вооруженных дубинками, палками и колунами. У кого-то в руках были куски веревки, предназначенной для линчевания. Времени на раздумья не оставалось. Я бросился вниз, в подвал.

49

Модная медицинская теория того периода; см. Богомил Дабжич «Theoria Medica» (1506). Трупное окоченение иногда объяснялось так: человек умер от ужаса, – отсюда и выражение «оцепенеть от страха». – Примеч. автора.

50

Монах употребляет в своем рассказе архаичную форму слова «ражий», бывшую в употреблении в XV веке и не сохранившуюся до наших дней. Данный пример, равно как и другие выдумки, можно найти в «Книге святого Альбана», которую приписывают Джулиане Бернесу (1486). – Примеч. автора.

Прошло всего несколько секунд, но они показались мне вечностью. Мы слышали озлобленные голоса наверху, но потом толпа вроде бы разошлась. Я возблагодарил Бога за едкий дух этих пахучих сыров, который перебивал все запахи, так что нам можно было не опасаться вражеских ищеек.

Итак, опасность миновала. Мы с менестрелем сидели, приходя в себя после всего пережитого и стараясь не обращать внимания на миазмы, коими пропиталось все наше убежище. Наконец я решился нарушить молчание и пошел сыпать вопросами. Кто он? За что его так ненавидят? Чем он их так оскорбил? В чем его прегрешение? Менестрель только кивал, и размеренные движения этого выдающегося носища – выдающегося и в прямом, и в переносном смысле – чудесным образом помогли мне успокоиться, взять себя в руки и вспомнить о правилах вежливости и приличия.

– Да, – сказал он печально, – вы вправе потребовать у меня объяснений. Это долгая история, ее не уложишь в одно рифмованное двустишие. Но раз уж нам все равно сидеть тут до ночи…

(До ночи?! О мой нос! О мои ноги!)

– …она поможет нам скоротать время.

Вот так и случилось, что в нашем зловонном укрытии затравленный менестрель рассказал мне свою историю.

– Вы ведь помните, – начал он, – эпидемию бубонной чумы, что свирепствовала в этих краях не далее как два года назад? И надо же было случиться такому несчастью, что когда все началось, я как раз был в дороге. Да, я был в Кнокке, когда раздалось первое громыхание трещотки смерти. Или то было в Генте? Нет, в Бланкенберге. Да, точно. Я помню запах морских водорослей и гуано. Или не в Бланкенберге. Голова у меня дырявая, никогда ничего не помню. Впрочем,

это не важно. Важно другое. Как раз за две недели до этого я потерял своего покровителя. Покровитель мой, некто Себастьян Брант, был человеком во всех отношениях достойным, но к музыке невосприимчивым совершенно, и я тосковал в его доме, как та волшебная птица в клетке [ 51 ], и дар мой чахнул, изнывая от недостатка отзывчивости. Наконец, то ли пресытившись моей музыкой, каковая, признаюсь, стала и вправду унылой и неблагозвучной, то ли распознав разлад у меня в душе, Брант отпустил меня на все четыре стороны, лишив своего покровительства, крова и пищи, но я был доволен и счастлив, что вырвался из неволи и снова обрел свободу. Но голод – та же неволя, и неволя суровая, должен заметить, С пустым животом много не напоешь. В общем, когда разразилась чума, я предался в руки Судьбе и подался в солдаты. Хотя подался, это громко сказано. Если по правде, я подчинился физическому давлению со стороны целой артели рекрутов. Так сказать, кто силен, тот и прав. Хотя нет, это тоже неправда. А правда вот. Меня жутко избили и силком затащили в солдаты. Как вы, наверное, уже догадались, я человек не воинственный. Все усилия обучить меня даже элементарным основам военного дела пропали втуне. Но меня не погнали с позором из войска, ибо потребность в солдатах была велика, даже в таких неумелых, как я. Видите ли, в чем дело, новобранцы дурили торговцев, дабы те прониклись мыслью, что с чумою бороться возможно. И вот под бой барабанов нас построили в колонну, или в шеренгу, я так и не смог запомнить, в общем, в шеренгу по четверо, а потом по трое, а строй замыкали два офицера из учебного лагеря, с апельсинами, утыканными палочками корицы, свисавшими с их шлемов. Капитан и его адъютанты наблюдали за нашим маршем чуть со стороны, из-под своих длинных, как клювы, масок, набитых травами. [ 52 ] Когда же простые солдаты потребовали, чтобы их обеспечили точно такой же защитой от чумных испарений, армейское начальство не вняло их просьбам, и в войсках начались мятежи. Офицеров, этих птичек в сверкающих латах, хватали и вешали на деревьях, невзирая на громкие вопли протеста. Дисциплина хромала. А время тогда было ой неспокойное. Фламандцы совсем обнаглели, и надо было защитить от них Фландрию. Почитая себя миротворцами, мы полагали своим святым долгом грабить военные поселения. В скором времени еще одна армия, тоже из новобранцев, но явно снаряженных лучше, чем мы, и не таких полуголодных, как мы, вышла на север из Брюсселя, дабы расформировать наши мародерствующие отряды. Оба войска разбили лагерь в чистом поле, и на рассвете, задыхаясь от дыма костров, я протрубил сигнал к первым залпам Битвы при Ржаном поле. [ 53 ] Да, мы давали столь громкие имена нашим незначительным стычкам. Но войны, что изменяют границы и гонят народ из родных краев, ведут самые обыкновенные люди, а не боги с Олимпа. Мир перекраивают толстые политиканы, что сидят, склонившись над картами, в безопасных укрытиях. Что же касается нашей так называемой битвы, это была просто кровавая бойня, без торжественных фанфар и «Тебя, Бога, хвалим!». Не было там и в помине высокого героизма, о котором слагают песни. Те, кто выжил, разбрелись по домам, и в ушах у них еще долго звучал плач соратников, в сущности, совсем мальчишек, и стоны раненых и умирающих, которые кричали «мама», а перед глазами стояли картины искалеченных тел их товарищей. Я находился на передовой, с остальными армейскими музыкантами. Вооруженные только дудками и барабанами, мы пали еще до первой кавалерийской атаки. Сам не знаю, как так получилось, что я не погиб. Я мало что помню. Помню только, как я зарылся в гору кровавых трупов, притворившись мертвым. Надо мною гремела битва, казалось, что далеко-далеко, а я лежал в беспамятстве, только изредка приходя в себя, а потом я открыл глаза и вдруг увидел прозрачное чистое небо и птиц, парящих в синеве. Я с трудом выполз из-под горы трупов, что как будто вцепились окоченевшими пальцами мне в одежду и не хотели меня отпускать. Я не решился подняться на ноги, я полз на брюхе, аки поганый змей, натянув на глаза капюшон, чтобы не видеть этого ужаса. Вот так, почти вслепую, пробрался я сквозь погубленные хлеба. Иногда я натыкался рукой или взглядом на какое-нибудь оружие, или на что похуже, хотя и старался смотреть только в землю прямо перед собой. У меня перед носом шмыгнула мышка-полевка и взобралась на колосок. Я остановился на пару минут или, может быть, пару часов, я не знаю, наблюдая за тем, как божья коровка пытается преодолеть препятствие в виде пальцев моей левой руки. Однако же все мои мысли были сосредоточены лишь на одном. Убраться подальше от этого места. И я полз, медленно придвигаясь вперед по прямой, то есть мне так казалось, что я ползу по прямой. Каждый дюйм был великой победой над страхом и изнеможением. И вот наконец я уткнулся в кусты ежевики. Я вышел к лесу. Вернее, не вышел, а выполз, как змей, или даже как жалкий червяк. Итак, вот он, лес. Но что это за лес? Я не знаю. Лес как лес, самый обыкновенный. Я почувствовал запах сырой земли. Осталось немного. Последний рывок. Корчась от боли, я кое-как сел, привалившись спиной к какому-то пню и держа на коленях сбитые в кровь руки ладонями вверх. Заснул я мгновенно. Спал как убитый. Без сновидений. Блаженное забытье. А потом пошел дождь, и я плакал вместе с дождем, горько плакал, что он меня разбудил. Но Жизнь – это такая привычка, от которой избавиться очень непросто. Изнывая от голода, я кусал грибы прямо с земли. Жадно заглатывал землянику, политую лисьей мочой. Хрупкие ягоды крошились в пыль или размазывались ароматным ничто у меня в руках. То немногое, что оставалось, я поглощал, давясь, словно Альбрехт в той басне. [ 54 ] Когда я доел все ягоды, но при этом нисколечко не наелся, я попытался собраться с мыслями и придумать, что делать дальше. Понятное дело, мне надо было переждать, пока не улягутся репрессалии. Стало быть, мне предстояло какое-то время прожить в лесу. Но смогу ли я продержаться на столь скудном питании? Не поспешит ли Душа покинуть истощенное Тело, которому не достанет сил, чтобы ее удержать? Мне бы очень этого не хотелось. Иди дальше, подсказывал внутренний голос. Иди вперед, или лучше ползи вперед, глядя в землю, а там посмотрим. Я не боялся волков. Они, без сомнения, уже насытились мертвечиной. И вот, скорчившись в три погибели, как горбун, прячущийся под папоротником, я углубился в чащу. Я даже не знаю, хромал я или нет. Спина, постоянно согбенная, болела нещадно. Можно представить, как я был счастлив, когда мне удалось наконец разогнуться, выпрямиться в полный рост и вновь обрести осанку, что приличествует человеку. Но я забегаю вперед. Я должен сперва рассказать, как я воссоединился с себе подобными. Однажды утром, после дождя, я заметил среди деревьев пятно неожиданно яркой зелени. Едва волоча сбитые ноги, я, как мог, поспешил в ту сторону и вышел из темного леса в сад неземной красоты. После долгих блужданий в чаще мой разум как будто заснул, уподобившись блаженному неразумению дикого зверя, но уже очень скоро стряхнул с себя оцепенение и воспринял упорядоченный мир подстриженных деревьев и розовых клумб, и расшифровал эти знаки, и понял их смысл. Сад был разбит с геометрической точностью, и эта четкая геометрия разогнала лесную мглу неведения. Я распрямился, превозмогая боль, и, подобно матросу с погибшего корабля, которого волны вынесли на необитаемый остров, не обозначенный ни на одной карте, обозрел сад, определяя отдельные его части и их соразмерность. Сама поляна представляла собой правильный круг. От окружности в центр шли семь тропинок, с интервалом через каждые тридцать ярдов. В центре круга был зеленый лабиринт из невысоких постриженных кустиков где-то мне по колено. Семь входов в лабиринт после замысловатых изгибов соединялись в единый выход, который вел на вторую внутреннюю поляну, где стоял двухэтажный дом. Не тратя времени даром, я прошел по лабиринту и постучал в дверь. Мне никто не ответил. Судя по первому впечатлению, люди здесь были, а если покинули дом, то совсем недавно. Тогда я подергал дверь и она оказалась незапертой. Я вошел в дом и, пройдя по короткому коридору, оказался в большой круглой комнате с высоким сводчатым потолком с перекрестными дубовыми балками. По внутренней стене шла каменная винтовая лестница на второй этаж. На втором этаже, как и на первом, из центрального зала, от центра к внешней стене, вело шесть дверей, равноотстоящих друг от друга. Все, кроме одной, были заперты. [ 55 ] Это было строение, во всех отношениях примечательное.

51

Аллюзия на «L’Oiseau Vers» из «Colloque des Betes». Доктор Фульмар Сандерлинг пишет: «В этой эпической поэме рассказывается о сказочной птице, которая поет александрийским стихом. Эту Птицу-Стихотворца ловит один молодой поэт, честолюбивый, но не очень талантливый. Птица тоскует и чахнет в неволе, и в конце концов перестает петь даже верлибром. И тогда молодой человек отпускает ее на волю». – Примеч. автора.

52

Методы, применявшиеся в средневековье во время эпидемий чумы с целью избежать заражения. Поскольку подобные дыхательные аппараты были несовершенны, смерть от остановки дыханий была достаточно распространенным явлением. См. Дж.Дж. Ламмергейер «Средневековые разновидности смерти», том 1 (Кембридж. 1930), стр. 34. – Примеч. автора.

53

«Армия, призванная восстановить порядок в мятежных войсках, вышла из Брюсселя и разбила отряды мятежников, ослабленных болезнью, известной как Огонь святого Антония (болезнь крови, которую вызывает грибок, паразитирующий на ржаных колосьях). Солдаты победившей армии, которым не заплатили обещанную награду, принялись бесчинствовать в округе, пока их не разбила другая армия, призванная восстановить порядок в мятежных войсках, спешно отправленная из Брюсселя». (Перегрин Лонгфорд «Испанские Нидерланды», Оксфорд, 1974, стр. 89.) – Примеч. автора.

54

Аллюзия на историю из «Собрания дураков» Ханса Вёгеля, книги, которая в свое время породила немало подражательных копий. Книга впервые увидела свет в 1494 году, отпечатанная в типографии Йохана Бергмана в Базеле, и своей популярностью была обязана в первую очередь малопристойным гравюрам Дюрера, нежели чем непосредственно тексту, достаточно сентенциозному. Дикая лесная земляника, обладавшая более тонким запахом и вкусом по сравнению с современными видами, в средневековом искусстве символизировала изысканные, но мимолетные наслаждения плоти; см., например, Уте Крёйе «Сад земных наслаждений» Босха: новый анализ», «Narragonia Review», LXXI, стр.49–95. – Примеч. автора.

55

В этом саду нет ничего случайного: он устроен, согласно продуманным нумерологическим принципам.

Пять концентрических кругов (наиболее ценимая геометрическая фигура: совершенная и бесконечная), вероятно, символизируют пять рыцарских добродетелей, как пятиугольник символизирует пять ран распятого Христа. Сад также имеет весьма прозрачный космологический смысл. Платон в «Тимее» утверждает, что Бог создал мир в виде идеальной сферы; святой Августин применяет принципы платоновского геометра к христианской теологии и пишет в апокрифической Книге Премудрости: «Ты упорядочивший все тела, придав им меру, число и вес» (11:20). Лес – это «неведение», то есть Хаос, что правил в мире до Времени. Семь тропинок разделяют сад на семь секторов, каждый из которых представляет один из семи дней Творения. (Семь тропинок также могут символизировать Семь Свободных Искусств, то есть цикл дисциплин, составлявших основу средневековой системы образования.) Лабиринт – это человеческое воображение, которому свойственно пребывать в сомнениях, совершать ошибки и не замечать очевидного. Семь входов, которые сливаются в один выход, указывают на то, что мудрость мы получаем из самых разных источников, но они все ведут к одной Истине. Сам дом – это fief du genie, вотчина гениальности и талантов; двенадцать комнат могут указывать на двенадцать колен Израилевых, или двенадцать апостолов, или двенадцать знаков Зодиака. Книга в центральном зале – это центральная ось всей конструкции. Для более подробного ознакомления с нумерологией см. замечательную работу Гриффина Тила «Божественный Геометр: исследования средневековой космологии» (Брисбейн, 1983) и Маргарет Гальнель «L’Univers Enantiomorphique» (Париж, 1991). – Примеч. автора