Шрифт:
ОТ АВТОРА
Был такой случай после выхода книги «Расстрелять!». В лицо меня и сейчас никто не знает, а тогда и подавно. Один из военных, покупая у меня в издательстве книги, рассказывал мне же, что сам Покровский никогда не плавал и всю жизнь провёл на берегу. Я слабо возражал: «Но мне кажется… достоверность передачи материала…» – «Уверяю вас, – говорил он с небывалым жаром, – я его хорошо знаю. Обыкновенная тыловая крыса!»
КОРАБЛЬ ОТСТОЯ
(рассказы
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Размышления.
О груди, конечно.
Естественно, о женской.
С некоторых пор меня волнует её упругость.
То есть, мне небезразлична её способность восстанавливать свою первоначальную форму при надавливании.
И не то чтобы эта способность вызывает сомнение, – нет!
Просто она не может не волновать.
Вот видишь грудь (там ещё ямочка такая посередине), а потом тебя так и тянет залезть туда пальцем.
А раз залез, то нажал.
А она поддаётся.
А ты ещё надавил, и она ещё раз отозвалась.
Происходит некоторый даже немой разговор между пальцем и грудью. Он ей; «Сударыня, тут такая теснота и совершенно невозможно, чтоб не прижаться».
А она ему: «Не сомневаюсь относительно тесноты. Это так понятно».
И ещё я замечал, что после надавливания остается вроде бы след, видимый только при внимательном очень близком изучении.
Он остается как надежда на повторное нажатие, и таким приглашением невозможно не воспользоваться.
Воспользовался – получилось.
И вот здесь уже возникает небрежение.
У пальца.
Ему начинает казаться, что так будет всегда: надавливание, вслед за тем ожидание последующего надавливания и, как следствие, ещё одно надавливание. Таким образом, образуется привычка, губительная и для груди и для пальца.
Палец лишается трепета, а грудь утрачивает способность усваивать этот трепет.
И ещё о пальце.
Палец должен искать сосок.
И ещё о соске.
Не знаю, что на меня находит, если я сперва вижу сосок, а потом уже его ощущаю. Какое-то необъяснимое, я полагаю, воспламенение, скорее всего.
Я пытался разобраться в этих своих чувствах, но не вышло ни черта – просто мысли разжижение.
Он ещё сморщенный сначала, потому что холодно, понятное дело.
Особенно если его покрывает влажная рубашка белого батиста, которая потом топорщится на бедре.
Осторожненько её снимаем, шепча всякую
И вот тогда-то и происходит то самое разжижение мысли, о котором мы и собираемся поведать.
Течение её происходит неровно, рывками-отрывками, среди которых находятся и такие: «Метаморфоза прозаического опыта… мама моя родимая… музыка, как искусство вообще… ым… обнаруживает свой монотематический бред… ам… " – и прочие.
Просто нет слов.
ЖИРЫ
В человеке струятся жиры. Соки в нем тоже струятся, но жиры – тут дело особое. Они отвечают в человеке за ум.
То есть, жирный человек – это умный человек.
А всё почему? А всё потому, что жир участвует в передаче нервного импульса. Я помню об этом всегда. Особенно когда смотрю на Леху Батюшкова и на нашего командира. Оба жирные, как алтайские сурки, и умные, как они же.
И ещё они легкие. Жир – он же вообще легче чем мясо или же кость. Леха, например, тот вообще ничего не весит, так как он ещё и маленького росточка.
Командир у нас значительно больше, чем Леха, и тяжелее, то есть ума в нем больше. Гораздо.
А что можно придумать от большого ума?
Многое можно придумать. Например, можно придумать не пускать различных негодяев перед автономкой домой с родными попрощаться.
В негодяи попасть очень легко. Надо только сказать что-либо командиру, что ему очень не понравится, и тогда он отберет у тебя пропуск на выход из зоны, и будешь ты целоваться со своими любимыми слишком тонкими губами через очень колючую проволоку.
Ею у нас вся зона режима радиационной безопасности, где мы у пирса прохлаждаемся, целиком обнесена.
Это ещё один умный человек придумал. Зовут его командующий. Он тоже жирный.
А Лёха командиру что-то всё-таки сказал, я полагаю, перед самым отплытием, за что он ему тут же: «Ваш пропуск из зоны!» – и Лёха его отдал.
Опрометчиво, согласен. Потому что я бы ни в жизнь не отдал. Вот режь меня на куски.
Режь меня на части, а потом ешь.
Хрен. Я бы сказал, что я его потерял. Вот прямо тут же, в снегу, сейчас только ножкой поищу, поковыряю. Хотите – обыщите.
Но Лёха отдал. Видимо, растерялся. Но после он в себя пришел и пошел так решительно, я просто не могу, решительно пошел с пирса и прямиком к колючему забору, к нему. А потом и побежал, побежал с мычаньем, с ревом, со слезой, со страданьем, с пеной, потому что ум затмило.
И было во всём этом что-то величаво звериное и красивое, как мясное ассорти.
Мы сразу почуяли вот это неладное и припустились за ним. А он к забору несется, ни за что не догнать. Мы пытались, но никак. Никаких внутренних сил, одно камлание.