Кореец
Шрифт:
Стасик оперативно связался со своими контрагентами в Туркмении. Сигнал прошел: 450 банок отборной белужьей икры, фасовка экспортная, по сто двенадцать грамм чистого продукта в каждой, будут ждать московского гостя в Красноводске. Стеклянная тара, синяя крышечка, латинские буквы — все как положено для услады взора и желудка загнивающего капиталиста. Я прикинул вес брутто: сто шестьдесят грамм на банку, итого — семьдесят два килограмма живого жемчуга. Нехилый груз получается — как два чемодана кирпичей.
«Почему четыреста пятьдесят банок, а не пятьсот?» — спросит дотошный читатель, привыкший к круглому счету. Отвечу: потому
Как-то сразу мне стало ясно, что в одиночку эту операцию я не потяну.
Туда с нехилыми бабками, оттуда с икрой — ограбят, убьют, закопают где-нибудь в Кара-Кумах или утопят в Каспийском море, и никто никогда не узнает, где сгинул продюсер из будущего. Даже если в газетах напечатают «пропал без вести», кто будет искать? Сдох Трофим, да и хер с ним.
И я принял решение — пошел на почту и отправил телеграмму в Уссурийск. Длинную, как очередь из Калашникова: «КОЛЯ СРОЧНО НУЖНА ТВОЯ ПОМОЩЬ ТЧК ЕСТЬ ДЕЛО ТЧК ДЕНЬГИ БУДУТ ТЧК МИХАИЛ»
Через день получил ответ, такой же лаконичный: «ВЫЛЕТАЮ РЕЙС 4269 ДОМОДЕДОВО ТЧК ВСТРЕЧАЙ ТЧК КОЛЯ»
Наши с Колькой дороги разошлись, когда меня призвали в армию. На его долю выпала другая судьба — корейцев в армию не брали, у них и паспортов советских не было. Но мы изредка переписывались. Из коротких Колькиных писем, полных недомолвок и иносказаний, я понял, что друг мой пошел по скользкой дорожке. Занимался браконьерством в приграничных районах и контрабандой в Китай — меха, золото, женьшень. Целая система, отлаженная десятилетиями.
Однако в свете нынешнего обострения отношений между КНР и СССР и жесткого перекрытия границы, свой преступный промысел он потерял. Сидел на мели в Уссурийске, прожигая последние накопления и явно нуждаясь в деньгах, чем я и решил воспользоваться. Кто еще, как не Колька Ли, знает все тонкости теневых сделок с восточным колоритом? Кто еще сможет прикрыть спину, когда вокруг одни чужие?
Глава 8
Я спокойно уселся в автобус и прибыл в Аэропорт за час до прибытия Колькиного рейса.
Домодедово. Храм советских авиалиний и базар-вокзал в одном флаконе. Суетящийся муравейник. Пахло потом, незамысловатым парфюмом, сигаретным дымом и сбывающимися надеждами. Куртки, авоськи, фанерные чемоданы, перетянутые бельевой веревкой. Плачущие дети, которых шлепали уставшие мамаши. Репродукторы особенно гнусно искажали голоса дикторов. Казалось, кто — то нарочно, чтобы разозлить толпу, приставил ко рту гребенку и бубнит в нее через газету, отчего каждый звук так невыносимо дребезжит и вибрирует.
Очень много народа. Все стулья, скамьи и кресла были заняты. Зал гудел, как растревоженный улей.
Вскоре выяснилась и причина вавилонского столпотворения. Оказалось, что Средняя Азия не принимает самолеты по погодным условиям. Так вот почему в зале такое нашествие стариков Хоттабычей. Некоторые отчаявшиеся устроились прямо на
К счастью, рейс из Владивостока — далекого, как другая планета — ожидался вовремя.
Какая-то сердобольная дама из Ташкента выделила мне освободившийся кусочек скамейки «на посидеть».
— Да я встречаю, мне недолго стоять, — попытался отказаться я.
— Садитесь, садитесь, — настаивала она, и добавила вполголоса, — а то сейчас какой-нибудь нацмен пристроится, а они воняют.
Оказалось вылеты переносятся уже не первый раз — многие сидят тут по несколько суток. Потом женщина мне поведала душераздирающую историю современных среднеазиатских кочевников. Количество ковров в доме определяло материальное благосостояние его хозяина. Ковры эти продолжали ткать на различных предприятиях в Средней Азии, но какие-то умные головы из начальства запретили их там продавать. Ковры стали переправлять в Москву. Но основными потребителями этой роскоши оказались все те же узбеки, туркмены и таджики. И вот потянулись ходоки из различных азиатских городов и сел в Москву за коврами (действительно у многих пассажиров восточной внешности имелись большие рулоны, обернутые в несколько слоев бумаги и целлофана.). Кому это было нужно — понять невозможно. Так как это были простые ковры, а не ковры-самолеты, им приходилось сутками торчать в Домодедово в ожидании обычного самолета. В десять часов вечера они разворачивают эти ковры и укладываются на них спать. Тогда пустое пространство у касс и стоек регистрации начинает походить на декорацию к сказкам «Тысячи и одной ночи». С утра вся эта компания выстраивается в очередь возле отдела упаковки. Через плечо как бревна несут свои ковры. Их там опять тщательно упаковывают, если снова не повезет улететь, до текущего вечера. Такой вот сюр, по-советски.
Ждать, не самое мое любимое занятие, особенно когда ждешь человека из чужой жизни. Колька Ли. Друг детства. Соратник по первым дракам. Кто он мне теперь? В этом странном, почти шизофреническом состоянии, когда семидесятилетний продюсер из будущего живет в теле двадцатиоднолетнего советского борца, ощущения были смешанными. Мишкино тело, кажется, волновалось, предвкушая встречу. А мой мозг цинично анализировал: пригодится ли этот Колька? Не станет ли проблемой?
Наконец, динамик прокаркал:
— Вниманию встречающих: совершил посадку самолет, выполняющий рейс номер 4269 Владивосток — Москва. Через полчаса стеклянные двери распахнулись, и на белый свет хлынула очередная порция советских граждан, измученных полусуточным с двумя посадками перелетом на дребезжащем «Ту-104». Моряки в тельняшках с баулами, набитыми заграничным барахлом. Командированные инженеры в мятых костюмах. Женщины с сонными детьми. Стандартный набор.
И среди этой усредненной массы — он. Как иероглиф на странице русской книги. Колька Ли. Смуглый, скуластый, раскосый. Одет — не просто не по-московски, а вызывающе. Кожаная куртка с бахромой, явно трофейная, а-ля ковбой Мальборо. Широченные штаны, заправленные в тяжелые, почти армейские ботинки. На дворе — август, жара, а он — как будто только что из тайги. На плече — потертая спортивная сумка, которую он прижимал к себе так, словно там лежали не трусы и носки, а слитки золота. И походка — неспешная, но пружинистая, с постоянной оглядкой по сторонам. Взгляд — цепкий, настороженный. Зверек, попавший в незнакомый лес.