Кореец
Шрифт:
Город мелькал за окном: пыльные улицы, перемежающиеся с неожиданно зелеными скверами, стандартные советские пятиэтажки рядом с кривыми одноэтажными домиками, утопающими в виноградниках, горы, нависающие над городом с одной стороны, и синяя полоска моря — с другой. Чем дальше мы отъезжали от центра, тем больше город терял свой столичный лоск, превращаясь в обычный южный поселок.
Наконец машина свернула с асфальтированной дороги на разбитую грунтовку, идущую параллельно железнодорожному полотну. Вот она — «полоса отчуждения». Несколько рядов однотипных домиков, построенных,
— Вам куда тут? — пробурчал водитель, притормаживая. — Номеров-то не видать.
Я сверился с адресом, записанным на клочке бумаги.
— Вот этот, кажется. С синими ставнями.
Мы расплатились, «Победа», фыркнув на прощание, укатила обратно, в городскую суету, оставив нас посреди этой странной, застывшей во времени реальности.
Дом Инны был таким же, как и остальные — небольшой, одноэтажный, с потрескавшейся побелкой и теми самыми синими ставнями. Маленький дворик, огороженный низким штакетником, заросший бурьяном и пыльными мальвами. У калитки — старая, вросшая в землю скамейка. Тишина стояла почти оглушающая, нарушаемая только стрекотом кузнечиков и далеким гудком тепловоза.
— М-да, — протянул Колька, оглядываясь. — Веселое местечко. Прямо декорации к фильму про гражданскую войну.
И впрямь, было в этом пейзаже что-то щемяще-безвременное. Люди здесь жили бок о бок с железным монстром, подчиняясь его ритму, его гудкам, его неизменному движению. Жизнь в «полосе отчуждения» — ни город, ни деревня, особый мир со своими законами и своей, особой тоской во взглядах.
Калитка жалобно скрипнула, словно жалуясь на вторжение чужаков. Я постучал костяшками пальцев в старую, облупившуюся дверь. Несколько секунд было тихо, только кузнечики продолжали свою монотонную песню. Потом за дверью послышались шаги, щелкнул засов.
На пороге появилась Инна. Без форменной пилотки и строгого пиджачка, в простом домашнем ситцевом платье в мелкий цветочек, она выглядела моложе и как-то беззащитнее. Темные волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, на лице — ни грамма косметики. Увидев нас, она на мгновение растерялась, потом на ее лице появилась знакомая смесь удивления и чего-то еще — то ли радости, то ли тревоги.
— Миша? Это ты? — она прищурилась, глядя на меня из полумрака сеней. — А я уж думала, не приедете… Или заблудились?
— Как обещали, Инна, — улыбнулся я, стараясь выглядеть как можно беззаботнее. — Вот, добрались. С Коляном.
Колька мрачно кивнул из-за моего плеча. Инна перевела на него быстрый, оценивающий взгляд, потом снова посмотрела на меня.
— Проходите, чего ж на пороге стоять, — она отступила в сторону, пропуская нас в дом. — Только у меня тут… не прибрано. Не ждала так скоро.
Внутри было сумрачно и прохладно после уличной жары. Маленькая прихожая, дальше — комната, обставленная скромно, но чисто: железная кровать,
— А где же… домашние? — спросил я, оглядываясь. — Дочка? Мама?
— А, — Инна махнула рукой, — Мама с дочкой уехала, в аул, к родственникам. Так что я тут одна кукую.
Она сказала это как бы невзначай, но я уловил в ее голосе нотку… кокетства? Или просто констатация факта? В любом случае, новость была скорее хорошей — меньше лишних глаз и ушей.
— Ну, располагайтесь, — Инна указала на стулья. — Чай будете? Или чего покрепче с дороги? У меня тут… наливка осталась, мамина, на кизиле.
— Мы бы не отказались, — кивнул я, опускаясь на стул. Колька последовал моему примеру. — Дорога была… насыщенная.
Инна достала из буфета пузатую бутыль с темно-красной жидкостью, три граненых стопки, поставила на стол тарелку с нарезанным домашним сыром и лепешкой.
— Вот, угощайтесь, чем бог послал, — сказала она, разливая наливку. — Вы рассказывайте, как добрались? Все нормально?
Мы с Колькой переглянулись. Рассказывать все подробности нашего путешествия явно не стоило.
— Нормально, — уклончиво ответил я. — Морем шли. Немного покачало, но в целом без приключений.
— А где… ну… товар-то? — Инна понизила голос.
— На вокзале оставили. В целости и сохранности. Ждет отправки в столицу. Ты билеты взяла?
— Я забронировала купе в своем вагоне. Билеты оформит бригадир поезда… — она замялась, — ему надо немножко дать.
Она села напротив нас, взяла стопку с наливкой. Ее пальцы слегка дрожали.
— Страшно мне как-то. Дело-то… нехорошее, недозволенные к вывозу рыбопродукты, да еще в таком количестве. Если поймают…
— Не поймают, — уверенно сказал я, глядя ей в глаза. — Все будет чисто. Тебе за беспокойство — заплатим хорошо. Очень хорошо.
Я назвал сумму.
Инна задумалась, нервно теребя край скатерти. Было видно, как в ней борются страх и соблазн легких денег.
— А вдруг проверка? Бывает по поезду идут милиционеры с собакой и выборочно проверяют, если она запах рыбы учует.
Вот блин! Мы с Колькой тревожно переглянулись. Икра-то ладно в банках герметичных, а вот балык… если собака на него наведется, а менты станут проверять и найдут икру…
— И часто так бывает? — спросил я.
Инна неопределенно пожала плечами.
— Никогда не знаешь… бывает месяцами их нет, а потом день за днем ходят и ходят.
— Город же приморский, тут каждый пассажир с рыбой…
Она опять пожала плечами. Но мне и самому было понятно, чем отличается рыба на презент от коммерческой партии. Вряд ли ментов интересуют те, кто везут друзьям под пиво пару килограмм воблы. Они ищут таких, как мы — контрабандистов. При том, ментам, как и всем людям свойственно сачковать. Не трогают их, они и сидят на жопе ровно. Начальство вздрючит — начинают демонстрировать служебное рвение.