Кореец
Шрифт:
— Стой, — Гимбат тоже поднялся, слегка покачиваясь. — Я твоего отца знал… я всех знал. — Он полез в карман и извлек оттуда мятую купюру, которую решительно всучил мне. — Вот это держи, — сказал он с достоинством мецената. — Мне Аллах много денег не дал, но я всем даю.
Я опешил от этого широкого жеста, попытался отказаться, но Инна уже влекла меня под локоть в сторону молодежной фракции.
— Сейчас жениха похищать будут, — хихикнула она.
Из-за столов на нас с любопытством пялились юные девы.
А тамада,
— Эти, вот, кто там, короче, жениха нашего украли. Почему невеста одна сидит, а? Наша делегация уже поехала искать жениха, и мы этих друзей накажем его, которые это сделали. Да же, Амин? Сейчас даю слово нашему уважаемому Амину, который нашел время и пришел на свадьбу близкого родственника Малика, который женит сына на красивой цовкринке Камилле. И, короче, Амин нам скажет, передаст ту мудрость, которой владеет…
Праздник продолжался, набирая обороты и абсурдность, как поезд, сошедший с рельсов, но упорно следующий по одному ему известному маршруту.
Свадьба пела и плясала. Тосты произносились один за другим, а за ними следовали возлияния. С напутственным словом к молодоженам выходили родственники, друзья, уважаемые люди. Этот конвейер однотипных напутствий довольно быстро утомил мою тонкую столичную организацию. Захотелось сменить декорации, проветрить мозги от паров алкоголя и чужого веселья, и я предложил Кольке освежиться, благо море было недалеко. Распаренная от вина и навязчивых мужских ухаживаний, Инна, увязалась с нами.
— Надоели козлы похотливые, — объяснила она своё желание. — Если русская и разведенка, можно руки распускать, хватать за всякое.
Я окинул девушку сочувствующим взглядом и отметил, что «всякое» у неё очень даже ничего и её благорасположением обязательно надо воспользоваться.
Мы выбрались на то, что здесь гордо именовалось городским пляжем. Скинув сандалии, — ступили на плотный, исхоженный песок.
Пляж представлял собой густонаселенную территорию, где на расстеленных простынях и покрывалах возлежали тела отдыхающих, производя обычный для таких мест шумовой фон.
Я окинул взглядом эту панораму южного отдыха: волнистое, неопределенного мутно-серого цвета море; на горизонте — силуэт какого-то островного завода, своей формой до смешного напоминающий жирную утку; у берега — толпа купальщиков, самозабвенно плещущихся в мелкой, откровенно загаженной воде. Зрелище, прямо скажем, не для эстетов.
Картина дополнялась жанровыми сценками. Какие-то женщины всех возрастов самоотверженно лезли в воду прямо в длинных платьях, похожих на ночные рубашки, которые, намокнув, бесстыдно облепляли телеса. Рядом подростки с первобытным гиканьем кувыркались в мутных волнах.
Две девицы вполне славянской наружности, упакованные в минимум ткани, именуемый бикини, истошно визжали — видимо, кто-то из подводных
Детишки носились, вереща на не поддающихся идентификации горских наречиях, и выхватывали у своих монументальных матерей початки вареной кукурузы — местный пляжный фастфуд.
«Пирожки горячие! Пирожки!» — надрывалась тетка в съехавшей на затылок косынке, деловито перешагивая через распластанные на песке мокрые тела, словно по минному полю.
Мимо продефилировала стайка местных красавиц, демонстрируя весь спектр актуальных трендов: одна была упакована в мусульманскую тунику и платок-хиджаб, другая щеголяла в дешевой красной косынке а-ля колхозница и длинной юбке с вызывающими разрезами, остальные же были облачены в цветастые платья, чуть выше колен (апофеоз здешней сексуальности). За ними, как водится, волочилась ватага парней, отпускавших сальные шуточки и попутно набиравших полные пригоршни ракушек — видимо, для прицельного метания в спины или чуть пониже удаляющихся объектов желания. Своеобразный горский флирт.
Неподалеку компания чеченцев в мокрых, облепленных песком штанах с первобытным азартом лупила по футбольному мячу. На неизменных турниках, сиротливо торчащих из песка, как ребра доисторического животного, висели гроздья парней и мальчишек — вечный атрибут любого постсоветского публичного пространства. Дальше, за хаосом валунов, просматривались ажурные силуэты подъемных кранов — молчаливые стражи порта. Мы с Колькой, а за нами и Инна, полезли по этим камням, между которыми застыли с цинковыми ведрами русские рыбаки — люди, постигшие дзен в ожидании клева. Присели у самой кромки воды, где волна лениво лизала камни.
— Э, васавы! — окликнул нас откуда-то сбоку низенький усатый мужичок в расстегнутой до пупа рубахе. Он как раз поливал из бутылки внушительных размеров арбуз, охлаждая его по дедовскому методу. — Арбуз не хотите? Угощаю!
Мы переглянулись — если угощает, почему бы и нет? Мужичок стремительно рассек арбуз пополам и нарезал нам по дольке. Поблагодарив щедрого горца, мы поплелись дальше, скользя взглядом по морю, где откуда ни возьмись материализовалась моторка, подбиравшая желающих прокатиться с ветерком.
На турниках все так же висели праздные атлеты.
— Братан, сколько раз подтянешься? — кто-то из местных качков свойски хлопнул Кольку по плечу, решив, видимо, проверить физическую кондицию заезжего хлюпика.
— Столько не сосчитаешь, — неожиданно усмехнулся Колька, обычно не склонный к публичным выступлениям.
Тут же откуда-то из толпы вынырнули девочки-малолетки и захихикали:
— Гонишь, да?
Колька, не говоря ни слова, спокойно подошел к турнику, подпрыгнул, легко ухватился за перекладину и начал подтягиваться. Четко, без рывков, с лицом человека, выполняющего рутинную работу.