Коридор

Кандель Феликс Соломонович

– Ты!.. – ярится Витька и кулаки готовит. – Чего придуриваешься?

А с Кольки – как с гуся вода. Колька – взрослый человек‚ он по закону жениться может‚ и отчитываться не обязан. Ему эта учеба – постольку-поскольку‚ лишь бы не работать. Есть у Кольки заветная мечта: пойти в "топтуны". Бродит возле их дома "топтун"‚ сытый‚ прилично обмундированный‚ весь день на свежем воздухе. На машине его привозят‚ на машине отвозят. Встанет машина в сторонке – в ней "топтунов" навалом‚ – он из нее незаметно выйдет и по своему тротуару прогуливается. А на той стороне улицы его близнец ходит: не догадаются там‚ где надо‚ их одежду разнообразить. А может‚ и не нужно разнообразить‚ может‚ делается это специально. Отгулял свои часы‚ сменился – иди домой‚ отдыхай. А дел–то всего: следить за участком‚ чтобы беспорядков не было‚ чтобы не случилось чего на бульваре. Бульвар – правительственная трасса. Иной раз машины гуськом идут: на Арбат‚ а оттуда в Дорогомилово‚ на дачи. Кого везут – неизвестно‚ а охранять надо. И потому на правительственной трассе все чердаки опечатаны – белье сушить негде‚ проходные дворы перекрыты – обходить приходится‚ чтобы не спрятался кто‚ не совершил диверсию‚ не

убежал от погони. Костя с Витькой пробрались раз на чердак‚ оттуда на крышу‚ – Витька подговорил‚ он и провел одному ему известным путем: лежали‚ загорали‚ плевали вниз‚ пока их не засекли. Прибежал бледный‚ перепуганный насмерть управдом товарищ Красиков‚ – даже ругаться не мог‚ так горло перехватило‚ – и Христом-Богом‚ ради малых деточек‚ умолял открыть путь‚ которым они прошли на крышу‚ когда двери на все чердаки давно уже опечатаны и замки навешаны в присутствии милиционера. Витька соврал ему‚ глазом не моргнул‚ что влезали они по пожарной лестнице‚ и запуганный товарищ Красиков охотно в это поверил‚ хоть и прекрасно знал‚ что пожарная лестница начинается со второго этажа и влезть на нее нет никакой возможности. Очень уж он хотел поверить‚ что нету других лазеек‚ потому что сам это когда-то удостоверил и скрепил своей подписью. Хорошо еще‚ что "топтун" их не заметил‚ а то бы не миновать скандала и расследования. Этот "топтун" стоит у их подъезда не первый месяц. Колька мимо идет – здоровается‚ а тот отворачивается и глаза прячет. Ему‚ видно‚ по инструкции полагается быть незаметным. А куда денешься‚ когда ты весь день на виду? Никуда не денешься. Если бы Колька знал‚ где учат на "топтунов"‚ давно бы туда пошел. Спрашивал у того‚ а он не отвечает – стесняется.

Братья отношения выясняют‚ а ребята в сторону отошли. Знают хорошо‚ что Колька брата не тронет‚ а пойдет на других злобу срывать. Саша Антошкин по этой причине давно уже на другом этаже гуляет. Один Карл Беркин стоит рядом‚ задумался‚ смотрит – не видит‚ носом хлюпает.

– Ну‚ чего тебе? – щерится Колька на свидетеля. – Карлоны бырл-бырл‚ а берлоны кырл-кырл...

Карл Беркин перевел на него грустные свои глаза‚ подумал-подумал‚ ничего не придумал.

– Иди‚ – советует Витька. – Проваливай.

Карл высморкался и пошел. Набегает на него Вовка Тимофеев‚ недоросток-переросток‚ взбрыкивает полной‚ упитанной попой‚ заваливает на пол. На Вовку кидается Костиков‚ Сорокин‚ кто попало... Куча мала. Сверху снисходительно укладывается Колька Борисенко‚ давит мелюзгу могучим телом‚ а внизу лежит грустный Карл Беркин‚ шмыгает носом‚ ждет‚ когда с него слезут‚ а пока‚ чтобы не терять времени‚ думает-размышляет о чем-то своем. Кругом бегают‚ дерутся‚ толкаются‚ стреляют из рогаток-резиночек проволочными пульками‚ плюются жеваной бумагой через ручки-вставочки: ад кромешный. Школа‚ вообще-то‚ принадлежит учителям‚ но по переменам ею владеют ученики. Учителя пробираются‚ проскакивают‚ прошмыгивают вдоль стеночек в учительскую‚ где можно отсидеться‚ куда приглушенно доносится шум и рев толпы‚ – а если заткнуть уши‚ то почти и не слышно‚ – и иногда распахивается дверь‚ заглядывает ухмыляющаяся‚ невинно-нахальная рожа‚ и сердце тоскливо сжимается в предчувствии очередной пакости изобретательных негодяев. Потом звенит звонок‚ и прижав к себе‚ как щиты‚ классные журналы‚ учителя расходятся по этажам‚ и на сорок пять минут устанавливается неустойчивая тишина‚ – полная тишина в школе бывает только ночью‚ – чтобы снова взорваться от звонка на перемену.

Сидит на своей парте Леонард Вахмистров‚ даже в коридор не выходит. Спешит‚ торопится‚ не успевает закончить до начала урока очередной эпизод из истории петиханского государства. Из всех уроков только историю с удовольствием слушает‚ выискивает интересные подробности из жизни народов. Встрепенется‚ обрадуется: "Это я у вас забираю"‚ – и забирает‚ и отдает своим петиханским царям и полководцам. Забирает только самое лучшее‚ самое умное и правильное‚ и оттого государство у него образцовое‚ не в пример другим. Ведь как это оказалось просто: возьми хорошее‚ отбрось плохое‚ а никто‚ кроме Леонарда‚ не догадался сделать. Он первый.

– Бумагу! – кричит Леонард. – Полцарства за бумагу!

Бродит вокруг Рэм Сорокин‚ студень‚ желе‚ отвратный тип.

– Леонард‚ – просит Рэм‚ – а Леонард! Нарисуй женщину.

Леонард молча тычет в табличку. На табличке написано "Тит".

– Тит‚ – умоляет Рэм‚ – а Тит! Ну‚ нарисуй женщину...

Одним движением карандаша Леонард рисует женский силуэт и небрежно откидывает листок.

– На‚ – царственно произносит он. – Уходи.

Рэм уходит‚ умирая от зависти. Ему бы эти таланты‚ уж он бы нарисовал кое-чего. Школа мужская‚ обучение раздельное‚ отношения между полами сложные‚ запутанные и малопонятные. Два мира‚ которые живут и развиваются отдельно друг от друга‚ и официально сталкиваются только на вечерах под присмотром бдительных педагогов‚ а неофициально – где попало‚ безо всякого присмотра. И по субботам уже выходят ребята на бульвар. Тоненькие‚ вытянувшиеся‚ вышагивают по аллеям‚ посматривают на девочек‚ задирают‚ пытаются заговорить. Гуляет восьмой "А" по бульвару‚ гоняет их взад-вперед таинственная сила‚ а то забудут про девочек и пристроятся цепочкой за прохожим‚ копируют его движения. Он быстро‚ и они быстро. Он вразвалку‚ и они вразвалку. Он – руки за спину‚ и за ним весь класс – тоже руки за спину. Обернется‚ – чего это прохожие смеются? – и они оборачиваются. Однажды попался вспыльчивый мужчина‚ дал Вовке Тимофееву по физиономии. Вовка не растерялся‚ дал следующему: так и пошло по цепочке до последнего.

Подошел Витька Борисенко‚ тронул Костю за плечо. За Витькой Колька стоит‚ ухмыляется.

– Значит так‚ – говорит Витка. – Если Колька еще чего сделает‚ собираем всех‚ и два раза по морде. Понял? Каждый по два раза.

– Понял.

Костя даже не возражает. Витька сказал – так оно и будет. А как оно будет‚ как он Кольке по морде даст – неизвестно. Неопределенность полная...

5

Давно уже окончилась война‚ и живые

вернулись к живым‚ и утешились‚ как смогли‚ и наверстали упущенное‚ как сумели‚ а мертвые так и остались лежать на необозримых погостах мира‚ и среди них – брат Лёка‚ убитый напоследок‚ в самом конце войны‚ словно где-то не сходился баланс и кому-то еще недоставало жертв для круглого счета. Лежит Лёка в братской могиле посреди проклятой Германии‚ упокоился навечно‚ а Вера Гавриловна места себе не находит. Мучает ее навязчивая мысль‚ что небрежно уложили сына равнодушные люди‚ тесно ему там и неудобно‚ занемели руки-ноги‚ мурашки бегают по скрюченному телу. Умом всё понимает Вера Гавриловна‚ гонит от себя бредовые мысли‚ а проснется ночью: давят в бока диванные пружины‚ подушка под ухом – холодным камнем‚ одеяло навалилось на грудь земляной глыбой. В беспокойстве вертится до утра‚ ищет удобное положение для измученного тела‚ а найти не может. Нет для нее на белом свете удобного положения. Случилась этим летом оказия‚ могла съездить с начальником в командировку в Германию‚ к Лёке на могилу‚ да не хватило духу. Тихая‚ нежная‚ деликатная – побоялась: увидит первого немца – своими руками удушит. Он‚ может‚ и не виноват‚ первый-то немец‚ а она виновата? В муках рожала двух сыновей‚ чтобы было им на кого опереться в будущем – другу на друга‚ брату на брата. Остался теперь один ребенок‚ и не родишь уже второго: были годы‚ да все вышли.

Нервная Вера Гавриловна‚ беспокойная до мнительности: боится выпустить из дома мужа‚ боится выпустить сына. Утихает только к ночи‚ когда все спать лягут‚ и она комнату запрет‚ отгородится дверью от прочего мира. А за дверью – холодная война‚ обострение международной напряженности‚ горы новейшего оружия‚ заготовленного впрок на последнего ее ребенка. Купили Хоботковы приемник "Рекорд"‚ а по нему только и передают‚ что враги чего-то там замышляют‚ всевозможные идеологические диверсии‚ растленное влияние капиталистического окружения‚ а что сами враги на этот счет говорят – неизвестно: наши заглушки стоят намертво‚ в приемнике вой на всех диапазонах. Волнуется Вера Гавриловна‚ как бы опять заваруха не началась‚ – слишком уж многое начиналось в их поколении‚ с избытком хватило бы на пару веков‚ – волнуется за мужа‚ волнуется за сына. Когда Сергей Сергеевич прорывается через заглушки‚ пальцы ломает в отчаянии. Соседи у них‚ конечно‚ хорошие: золото положи – не возьмут‚ но лучше не слушать того‚ что слушать не полагается. Береженого и Бог бережет – старая‚ веками испытанная пословица. Но почему-то не каждого береженого в это время берег Бог: может‚ потому‚ что слишком многих Ему надо было беречь‚ а может‚ потому‚ что Его‚ Бога‚ предусмотрительно заранее отменили.

А тут еще арестовали сослуживца Сергея Сергеевича‚ почти приятеля. В пьяном виде‚ на спор‚ подошел сослуживец к иностранному посольству‚ позвонил в звоночек у входной двери. Его тут же забрали‚ – не успели посольские двери открыть‚ – таскали на допросы друзей‚ таскали сослуживцев: опять Вере Гавриловне беспокойство. Так издергалась‚ так изнервничалась: одно спасение – глушить себя непосильной работой. Она и глушит. Паркет блестит от суконки‚ зеркало в шкафу без единого пятнышка‚ тюль на окнах чистый‚ штопаный‚ колом от крахмала. Где она силы берет – трудно сказать. Маленькая‚ худенькая‚ не ходит – бегает. Никаких жалоб‚ никогда ничего не болит‚ а если заболит – всё равно не скажет. И на работе по-старому. "Надо сделать!" – "Сделаю". – "Надо напечатать!" – "Напечатаю". – "Надо сходить!" – "Схожу". Быстро‚ четко‚ безотказно. А опоздаешь утром – начальник сидит на твоем месте‚ ждет. Как прогонишь? Надо просить: "Разрешите‚ я сяду". – "Ах‚ – говорит‚ – простите! Ах‚ извините! Рассеянность моя проклятая..."

Вера Гавриловна не опаздывает. Она по утрам всё бросает и на службу бежит. Дома без нее няня хозяйничает. Обед готовит‚ комнату прибирает‚ носки вяжет‚ ломаным мизинцем слезу утирает. Щеки опали‚ голубые глаза потускнели‚ круглое лицо морщинами пошло‚ темное лицо‚ как земля. Пропал у няни сын Николка‚ пропал без вести на Смоленском направлении. Ни живой‚ ни убитый. Ни порадуешься‚ ни поплачешь. По праздникам‚ когда идет няня в церковь‚ записывает Костя на бумаге в линеечку два листка имен: один во здравие‚ другой за упокой. Долго думает няня‚ долго вспоминает всякий раз‚ чтобы не позабыть кого‚ чтобы помянули в церкви ближних и дальних родственников. Кто живой – во здравие‚ кто помер – за упокой. Сына Николку в оба списка пишет. Хоть и не полагается это по церковным порядкам‚ да у матери свои правила. Может‚ в плену‚ может‚ еще объявится. Зато дочку Лену пишет во здравие: Елену‚ Владимира‚ отрока Алексея‚ отроковицу Анну. Вышла замуж дочка Лена‚ уехала с мужем в город Челябинск. Хорошо живут‚ богато‚ с двумя детьми третьего ждут‚ зовут – не дозовутся родную бабушку‚ чтобы своих‚ не чужих‚ нянчила‚ да она не едет.

Прикипела няня к Москве‚ к бульвару‚ к коммунальной квартире; выходит няня на бульвар‚ беседует с довоенными подружками: мало осталось подружек‚ повымирали чуть ли не все. По праздникам ездит в гости к племяннице‚ которую сватала когда-то за полотера‚ сватала‚ да так и не просватала. Колебалась племянница до самой войны‚ всё не могла решиться‚ а потом взяли полотера в армию‚ в сорок первом попал он в окружение‚ в сорок пятом воротился из плена‚ разочек всего натер у них коридор и сел в тюрьму. Оказался этот полотер‚ тихий человек‚ английским шпионом. Не зря‚ видать‚ ходил по квартирам‚ не зря высматривал‚ вынюхивал‚ выглядывал‚ собирал секретные сведения при натирке полов. Вот когда обрадовалась няня‚ что пронесло беду мимо племянницы‚ а та‚ дуреха длинная‚ как узнала про арест‚ так в голос заревела. Имела она‚ видать‚ свою думу на этот счет. Так всегда и бывает: одного арестуют – двое плачут. Живет племянница всё там же‚ вместе с хозяйкой‚ двумя зарплатами мальчика на ноги поднимают‚ а мальчик уже бреется по два раза на день‚ учится мальчик в институте‚ зовет обеих мамой‚ а отец‚ как бросил‚ ни разу не появлялся‚ и жив он или умер – неизвестно. Приносит няня с собой ветхий листочек – последнее письмо от любимчика Лёки‚ читают ей‚ неграмотной‚ вслух‚ по многу раз: "Жив‚ здоров‚ избушка за мной". Исходит няня тихим плачем‚ ломаным мизинцем слезу утирает: некому ей теперь купить обещанную избушку. Совсем некому.