Корни
Шрифт:
Главный старейшина дважды ударил в тамтам и сурово посмотрел на оживившихся женщин, сидевших позади. Когда они умолкли, раздалось очередное имя:
– Джанкех Джаллон!
Пятнадцатилетнюю девушку слушали последней. Все в Джуффуре танцевали от радости, когда Джанкех удалось сбежать от похитившего ее тубоба и вернуться домой. Но через несколько лун оказалось, что она беременна, хотя и не замужем, и это породило много сплетен. Молодая и сильная девушка вполне могла бы стать третьей или четвертой женой старого мужчины. Но у нее родился странный ребенок – кожа у него была смуглой, как выделанная шкура, и очень необычные волосы. Куда бы Джанкех Джаллон ни пошла, люди отворачивались и старались побыстрее уйти. На глазах девушки блестели слезы, когда она спрашивала у старейшин, что ей делать. Старейшины даже
Встревоженный и не удовлетворенный исходом собрания, Кунта сидел на своем месте, когда его сверстники и другие слушатели поднялись и потянулись к своим хижинам, обсуждая услышанное. Он все еще размышлял, когда Бинта принесла ему ужин. За едой он не сказал ей ни слова. Мать тоже молчала. Вечером он взял копье, лук и стрелы, подозвал свою собаку-вуоло и отправился охранять деревню – на этой неделе была его очередь. На посту Кунта продолжал думать о смуглом ребенке со странными волосами, о его еще более странном отце, о том, съел ли бы этот тубоб Джанкех Джаллон, если бы ей не удалось сбежать, или нет.
Глава 32
На залитом лунным светом поле земляных орехов Кунта ловко забрался на шест и, скрестив ноги, уселся на смотровую платформу, устроенную в развилке высоко над землей. Положив рядом оружие – кроме копья, он захватил с собой топор, чтобы на следующее утро срубить-таки дерево для своего барабана, – он смотрел, как его собака-вуоло снует по полям, что-то вынюхивая и высматривая. В первые месяцы сторожевой службы несколько дождей назад Кунта хватался за копье, даже когда в траве пробегала мелкая крыса. Каждая тень казалась ему обезьяной, каждая обезьяна – пантерой, а каждая пантера – тубобом. В конце концов его глаза и уши привыкли к работе. Со временем он даже научился различать рычание льва и леопарда. Гораздо труднее было привыкнуть бодрствовать всю ночь. Когда он погружался в свои мысли, а такое случалось часто, то попросту забывал, где находится и что должен делать. Но со временем он научился и бдительно сторожить поля и думать о своем одновременно.
Сегодня Кунта думал о дружбе-терийе, которую старейшины позволили двум его друзьям. Несколько лун они говорили Кунте и его товарищам, что собираются обратиться в совет, но им никто не верил. А теперь все произошло. Может быть, прямо сейчас, думал Кунта, друзья его исполняют акт терийя в постели со своими вдовами. Кунта даже выпрямился, представив, как это может быть.
О том, что скрывает женская одежда, Кунта знал мало – и только из рассказов своих сверстников. Он знал, что во время переговоров о браке родители девушек должны подтвердить девственность невест, чтобы получить лучшую цену. А еще он знал, что у женщин бывают кровотечения. Каждую луну к ним приходит кровь – а еще когда они рожают детей. И еще в первую брачную ночь. Все знали, что на следующее утро свекровь и теща приходят в хижину молодых супругов и складывают в плетеную корзину белое покрывало, на котором они спали. Кровь на покрывале подтверждала девственность невесты. Только после этого алимамо брался за барабан и призывал милость Аллаха на молодых супругов. Если ткань не была запачкана кровью, молодой муж покидал хижину и в присутствии двух матерей трижды возглашал: «Я с тобой развожусь!», чтобы все слышали.
Терийя была совсем другим делом – молодые мужчины просто спали с согласными на это вдовами и ели их пищу. Кунта вспомнил, как во время совета старейшин посматривала на него Джинна М’баки, не скрывая своих желаний. Почти не сознавая того, Кунта сжал свой затвердевший фото, но сдержался и не стал поглаживать его, потому что тем самым он согласился бы с тем, чего хотела вдова, а о таком было стыдно даже подумать. Кунта твердил себе, что его вовсе не тянет к вдове. Но теперь, когда он стал мужчиной, у него есть все права думать о терийе – и старейшины показали, что этого нечего стыдиться.
Кунта вспомнил девушек, мимо которых они с Ламином проходили, возвращаясь из похода за золотом. Их было с десяток, все восхитительно черные, в облегающих платьях, ярких бусах и браслетах, с высокими грудями и множеством тонких косичек.
Женщины такие странные, думал он. В Джуффуре ровесницы никогда не обращали на него внимания – даже не отворачивались. Может быть, они просто знали, что он собой представляет? Или знали, что он намного моложе, чем кажется, – слишком молод, чтобы заинтересовать женщину? Девушки из другой деревни, увидев странствующего мужчину с мальчиком, думали, что ему не меньше двадцати или двадцати пяти дождей – они не знали, что ему всего семнадцать. А если бы узнали, то со смехом отвернулись бы. Но ведь вдова отлично знала, как он молод, а ей он был интересен. Может быть, ему еще повезло, что он так молод. Иначе девушки Джуффуре вешались бы на него, как девушки из той деревни. Кунта знал: всем девушкам нужно одно – брак. А Джинна М’баки слишком стара, чтобы искать что-то, кроме дружбы-терийи. Зачем мужчинам жениться, если они могут найти женщин, которые будут им готовить и с которыми можно будет спать без брака? Наверное, тому есть объяснения. Может быть, только в браке у мужчины могут быть сыновья? Это хорошо. А как можно научить чему-то сыновей, не прожив достаточно долго, чтобы самому узнать все о мире, – не только от отца, арафанга и кинтанго, а изучив все самостоятельно, как это сделали его дядья?
Дядья его до сих пор не женились, хотя были старше отца. У большинства мужчин их возраста уже появились вторые жены. Интересно, не собирается ли Оморо взять вторую жену? Эта мысль так поразила Кунту, что он резко выпрямился. А что думает об этом его мать? Что ж, Бинта как старшая жена сможет указывать младшей на ее обязанности и следить за тем, чтобы она работала. И Бинта сама определит очередь, как они будут спать с Оморо. Поладят ли две женщины? Нет, Кунта был уверен, что Бинта не похожа на старшую жену кинтанго, которая постоянно кричала на младших жен, оскорбляла их и держала в постоянном напряжении – у бедного кинтанго не было ни минуты покоя.
Кунта сменил позу, вытянув ноги так, чтобы они слегка свисали с помоста, а то мышцы уже стали затекать. Собака-вуоло свернулась клубком на земле, ее гладкий коричневый мех блестел в лунном свете, но Кунта знал, что она лишь дремлет, а нос и уши ее чутко следят за всем, что происходит вокруг. Стоит ей почуять какой-то чужой запах или услышать звук, собака вскочит и с лаем бросится на павианов, которые стали совершать набеги на поля земляных орехов почти каждую ночь. Долгой ночью мало что нравилось Кунте больше, чем звуки стычки павианов с большой кошкой в кустах. Такое случалось раз десять за ночь. Особенно нравились ему жалкие визги, означавшие, что очередной павиан стал жертвой пантеры.
Но той ночью все было тихо и спокойно. Кунта сидел на краю платформы и смотрел на поля. Единственным происшествием за ночь стало появление мерцающего желтого света за высокой травой: там пастух-фулани размахивал зажженным факелом, чтобы отогнать какого-то зверя, наверное, гиену, которая слишком приблизилась к его коровам. Фулани так хорошо следили за скотом, что многим казалось: они умеют разговаривать со своими животными. Оморо говорил Кунте, что в уплату за свои труды пастух-фулани каждый день сцеживает немного крови из шеи коровы, смешивает ее с молоком и пьет. Какой странный народ, думал Кунта. Хотя они не мандинго, но тоже из Гамбии, как и он сам. А как же сильно отличаются люди – и их обычаи, – которые живут за пределами их страны.
Вернувшись с Ламином из похода за золотом, Кунта целую луну раздумывал над новым путешествием – на сей раз настоящим. Он знал, что другие юноши из его кафо собираются в путь после сбора урожая кускуса и земляных орехов. Но никто не решался идти далеко. Кунте же хотелось добраться до далекого места, называемого Мали, где, как рассказывали Оморо и его дядья, триста или четыреста дождей назад появился род Кинте. Предки Кинте были искусными кузнецами. Они покорили огонь и делали железное оружие для войны и орудия для обработки полей. Все их потомки и все люди, которые работали на них, носили имя Кинте. Часть рода перебралась в Мавританию, и там родился великий дед Кунты.