Король

Райз Тиффани

Он не закончил предложением, ему не нужно было, потому что он увидел понимание в глазах Грейс. Она знала концовку незаконченного им предложения, и ее кивок уберег его от боли произношения слов, которые никто еще не осмеливался произнести вслух.

Если Фион пойдет в отца...

– История началась двадцать лет назад, - приступил к рассказу Кингсли, вызывая в воображении воспоминания, которые пытался похоронить. Но он похоронил их заживо, и они остались живы.
– И происходит она на Манхеттене. И хотя ты еще не знаешь, зачем я тебе это

говорю, Грейс, обещаю, ты не пожалеешь, что выслушала меня.

– Я ни о чем не жалею, - ответила она.

Кинг поправил фотографию ее маленького сына. Нет, никто из них ни о чем не жалел. Даже Кингсли.

– Шел дождь, - начал Кингсли.
– И это было в марте. Тогда у меня было все - деньги, власть, любые женщины и мужчины в моей постели, которых только можно пожелать. И сказать, что я был в плохом настроении, это ничего не сказать. Мне было двадцать восемь, и я не желал отмечать тридцатилетие. На самом деле, я надеялся не дожить до тридцати.

– Что случилось?

Кингсли вздохнул, глотнул вина и на мгновение замолчал, чтобы подобрать слова. Жаль, что Норы здесь не было. Рассказывание историй было ее суперспособностью, а не его. Но только он мог рассказать эту историю, и поэтому начал.

– Случился Сорен.

Глава 2

Где-то на Манхэттене, 1993

Март

– Чем травишься?
– спросил бармен, и Кингсли ответил: - Блондинками.

Бармен, Дюк, рассмеялся, наполовину усмехнулся, указывая на сцену.

– Две платиновые блондинки вон там.

Кингсли посмотрел на двух девушек, Холли и Айви, обнаженных до самых коленей, которыми зацепились за пилоны. Мужчины сидели вплотную к сцене и молча смотрели, уставившись только на танцовщиц. Долларовые купюры шелестели между их дергающихся пальцев.

– Сегодня я не в настроении для этого.
– Кингсли отвернулся от сцены.

– Что?
– переспросил Дюк.
– Как ты можешь быть не в настроении для этого? Они слишком горячие? Слишком сексуальные?

Кингсли протянул руку за барную стойку и схватил бутылку бурбона.

– Слишком женственные.

– Не смотри на меня, - попросил Дюк, поднимая обе руки.

– Я и не смотрю, честно.
– Так и было. Кое-кто другой попался ему на глаза. Но куда же он подевался?

– Сегодня слишком тихо, - заметил Кингсли Дюку. Обычно по пятницам в «Мёбиусе» яблоку не куда упасть. Сегодня присутствовала только половина завсегдатаев.
– Что происходит?

– Ты зашел с черного входа?
– спросил Дюк и открыл бутылку для Кингсли.

– Конечно.

– Какая-то церковь снаружи стоит с плакатами.

– Плакатами?

– Да. Протестующие. «Секс распространяет СПИД». «Блудники будут гореть в аду». «Она чья-то дочь».

– Ты серьезно?

– Сам посмотри.

Кингсли взял бутылку и подошел

к главному входу клуба, где сделал глубокий глоток, но недостаточно глубокий для представшего перед ним вида. Дюк не преувеличивал. Дюжина людей кружились по тротуару, неся различные плакаты, провозглашающие, что стрип-клубы - это зло.

– Говорил же, - произнес Дюк из-за спины Кингсли.
– Мы можем натравить на них копов или что-то типа того? Расстрелять их?

– Нам не нужно избавляться от них, - ответил Кинг.
– Бог справится.

– Да?
– спросил Дюк.
– Ты уверен?

Молния пронзила небо, и начался дождь. Протестующие продержались пять секунд под кусающим зимним дождем и разбежались в укрытия.

– Видишь?
– обратился Кингсли к Дюку. Он посмотрел на него.
– Dieu, merci.

– Должно быть, Бог любит сиськи-письки.

– Если бы не любил, - хмыкнул Кингсли, - то не придумал бы их.

Он захлопнул дверь и снова осмотрел клуб.

Психиатр, если бы Кингсли подпустил хоть одного к себе, изумился бы его изумительному таланту находить блондина в каждой комнате, в которую бы не заходил. Если бы кто-то прямо сейчас завязал ему глаза, он смог бы с поразительной точностью указать на каждого блондина в радиусе пятидесяти ярдов. Пятеро из них сидели в разных местах стрип-клуба «Мёбиус»: двое у бара (один натуральный блондин, второй панк, осветляющий волосы), один работал вышибалой, еще один исчез в туалете с подозрительной выпуклостью в штанах и еще один юный за тринадцатым столиком в углу. Кингсли заметил юного блондина, когда тот впервые вошел в «Мёбиус» полчаса назад. Он наблюдал за ним, изучал его, читал его. Кинг подошел к нему.

Блондин за тринадцатым столиком сидел один. Он не смотрел на девушек, только на руки, свой бокал и стол.

Кингсли сел напротив и поставил на стол между ними бутылку бурбона. Янтарная жидкость плескалась о стенки. Блондин сначала посмотрел на бурбон, словно гадал откуда он и как сюда попал, затем его глаза поднялись на Кингсли.

– Я задам тебе вопрос, и очень важно, чтобы ты ответил на него правильно.
– Кинг постарался как можно сильнее смягчить французский акцент, но не избавился от него полностью. Акцент притягивал к нему внимание, но в таком шумном помещении нужно было говорить как можно четче.
– К счастью для тебя, я подскажу правильный ответ, прежде чем задам вопрос. И ответ - двадцать один.

– Двадцать один?
– Блондин ответил с каким-то своим акцентом, американским, очевидно, но юноша забрел далеко от дома.
– Какой вопрос?

– Сколько тебе лет?

Глаза блондина округлились. В приглушенном свете Кингсли не смог определить их цвет. Он надеялся, что серо-стальной, хотя сегодня не будет придирчивым.

– Двадцать один, - повторил он.
– Мне точно двадцать один.

– Блэк-джек, - ответил Кинг с улыбкой на губах. Блондину могло быть двадцать один. Или через два года ему бы исполнилось двадцать один.