Королева брильянтов
Шрифт:
Торговцы сухаревским добром провожали ее, как стая волков в голодном лесу. Напасть никто не решился. Куня дал знак: не трогать. Как видно, уважал. Или на сердце легла.
Баронесса шла быстро, но не так, чтобы убегать. Бегущая женщина возбуждает инстинкт хищника. Насколько далеко действует слово Куни, она не знала. И не хотела испытывать. Ей оставалось совсем немного, чтобы выйти целой и невредимой с Сухаревки.
Пристав Свешников с доктором Богдасевичем и помощником Зарембой отправились в ресторан изучать «журавлей». И желали видеть там господина Пушкина. О чем
Пушкин разучился удивляться. Он зашел в номер, чтобы вернуть на место аптечный пузырек. Порядок в мелочах должен быть всегда. Хоть это никому не было нужно, и полицейского фотографа в московском сыске не было.
Тушка петуха так и лежала в круге пентакля. Тело господина накрыли простыней. Пушкин приподнял край, закрывавший лицо. Он доверял только фактам и цифрам, а не эмоциям. Глядя в мертвое лицо, трудно было отделаться от впечатления, что на нем застыла маска. Маска страха. Или ужаса? Что-то должно было сильно напугать несчастного, чтобы сердце не выдержало. Что может испугать современного человека, живущего в Москве в конце просвещенного XIX века? Что может испугать молодого мужчину? Быть может, доктор Богдасевич прав и это всего лишь сердечный приступ? И нет никакого убийства.
Пушкин вышел из номера и прикрыл дверь. Сандалов постарался: коридорный и половой стояли напуганные и притихшие.
– Вот, господин полицейский, полюбуйтесь, – сказал портье таким тоном, будто поймал разбойников. – Вот они, голубчики, никуда не денутся. Отвечать господину Пушкину так, чтоб от языка отскакивало!
– Господин портье, вы свободны.
Сандалов хотел было еще сделать внушение, но лишь погрозил пальцем, поклонился полицейской власти и удалился. Пушкин подождал, пока тот наверняка спустится по лестнице.
– Как меня зовут, уже слышали. Как вас зовут, господа? – спросил так мягко, чтобы успокоить запуганную обслугу.
– Екимов, – робко ответил коридорный.
– Лаптев, – сказал половой, потупившись.
Простые ярославские мужики, только приглаженные и чисто одетые. Приехали на заработки, посылают в деревню половину жалованья, сами снимают угол где-нибудь в дальней части Москвы. Держатся за место, боятся его потерять. Делятся чаевыми с портье, потому что целиком в его власти.
– Господа, – сказал Пушкин и нарочно сделал паузу, чтобы уважительное слово дошло до мужиков. – Это не допрос, протокол не веду, мне нужна ваша наблюдательность. Никто вас не обвиняет и в полицию не потащит.
Судя по тому, как Екимов переглянулся с Лаптевым, именно этим застращал их портье. Чтобы не сболтнули лишнего про его делишки.
– Так ведь мы завсегда, – начал Екимов.
– Да только что мы-то? – добавил Лаптев.
– Кого из вас вызвали в номер переставить мебель и скатать ковер?
– Никак нет-с, – ответил Екимов, а Лаптев ему поддакнул.
– У господина были при себе вещи?
Ответ повторился в точности.
– Припоминайте, кого вчера видели у четвертого номера. Кто выходил или входил?
Пушкин не ожидал, что рутинный вопрос вызовет замешательство. Коридорный
– Мне важна любая мелочь. Все, что угодно, – добавил Пушкин.
– А серчать не будете? – спросил Лаптев.
– Слово чиновника полиции.
– Так ведь вчера опять… – начал половой, но осекся.
– Подожди, Ваня, надо господину полицейскому пояснение сделать, – сказал Екимов. – Позволите?
– Сколько угодно, господа.
Екимов тяжко вздохнул, словно готовился к тяжкому и опасному делу.
– Место это проклятое, – наконец сказал он.
– Какое место? Гостиница? – спросил Пушкин, не ожидая столь резвого начала.
– Номер этот, четвертый.
– Кто же его проклял?
Коридорный глянул на товарища по несчастью, Лаптев, как мог, поддержал, то есть печальным сопением.
– Лет двадцать назад в этом номере купец убил цыганку-любовницу. Страшно убил, горло перерезал. Вот с тех пор и пошла, значит, история…
Двадцать лет назад, в 1873 году, сыскной полиции в Москве не было, приставы участков сами расследовали преступления. Дела свозились в полицейский архив на Солянке, где и лежали неразобранными горами. Чтобы найти нужное, пришлось бы неделю копаться в пыли. Куда быстрее действовал другой справочник – устные полицейские предания. Вот только Пушкин не мог вспомнить, чтобы Лелюхин или кто-то из пожилых полицейских рассказывал о таком кровавом деле. Двадцать лет назад оно бы гремело по всей Москве. Осталось в памяти навсегда. И – ничего. Во всяком случае, про такой кошмар ему ничего не известно. Неужели никто не помнит?
– Что же дальше? – спросил он.
– А то, что года тут не проходит без происшествия, – сказал Екимов.
– То ногу сломают, то из окна выпадут, то поскользнутся, то после банкета чуть живого откачают, – добавил Лаптев. – Такое уж место гиблое.
Цепочка страшных событий при ближайшем рассмотрении оказалась не такой уж и страшной. К тому же Пушкин решительно не верил в потусторонние силы, а верил в силы математики.
– Прискорбно, – сказал он. – Так вчера что видели?
Екимов дал знак Лаптеву, чтоб теперь тот отдувался.
– Привидение, – тихо выговорил Лаптев.
– Привидение, – повторил Пушкин, пробуя глупейшее слово на вкус. – Как оно выглядело?
– Известное дело: бестелесная.
– Нечто вроде дамы-привидения?
– Уж дама или не дама, а привидение! – проговорил Лаптев и перекрестился. Екимов последовал за ним.
– Описать подробно сможете?
Половой снова осенил себя крестным знамением:
– Что вы, господин хороший, такой страх…
– Где же его видели?
– На лестнице, что в ресторан ведет из номера.
– Почему решили, что привидение, а не живой человек?
Лаптеву деваться было некуда.
– Пятно белое, бесформенное… Вошло через стену, – еле выдавил он.
На Пушкина народные страхи не произвели впечатления.
– В котором часу его видели? – спросил он.
Половой не знал, что и сказать, Екимов пришел ему на выручку.
– Ванька около девятого часа прибежал, от страха трясется. Ну, выпили по маленькой, чтобы сердце успокоить…
– Господа, а почему дверь, которая ведет на лестницу в ресторан, не имеет замка? Когда его сняли?