Королева брильянтов
Шрифт:
– Ваш муж носит перстень? – спросил Пушкин, невольно разглядывая очертания женской фигуры, в которой было на что посмотреть.
– Фамильный, его деда. Когда старший Немировский только пошел в гору, купил этот перстень. Потом передал своему сыну. А от отца достался Гри-Гри. Муж носил его на указательном пальце, размер перстня был слишком большим для безымянного. У Гри-Гри тонкие пальцы.
– Почему перстень достался не старшему сыну?
– Гри-Гри был любимчик отца… Пе-Пе… Простите, Петр Филиппович жутко завидовал, что перстень достался не ему.
– Последние дни поведение вашего мужа было несколько странным, – не спросил, а сообщил Пушкин.
Ольга немного удивилась.
– Вы правы. Но откуда узнали?
– Что было причиной его беспокойства?
– Не могу об этом говорить, – довольно сухо ответила она.
– В тайнах нет смысла, – сказал Пушкин. – Особенно теперь.
– Это не тайны.
– А что же?
– Глупое семейное поверье.
– Бывают глупости куда большие суеверий. Прошу вас, не стесняйтесь. Обещаю, что не буду смеяться.
Ей потребовалось собраться с духом, чтобы начать.
– Это давняя история. Когда-то, много лет назад, наш свекор Филипп Парфенович совершил ужасную гадость, за которую должен был понести возмездие. Возмездие должны были понести и его потомки.
Страшная история не произвела на Пушкина никакого впечатления.
– Прошу простить, госпожа Немировская, это слишком туманно. Мне нужны факты.
– Что ж, извольте, – сказала Ольга. – Теперь и правда скрывать нечего. Старый Немировский убил свою любовницу, цыганку. Мать цыганки прокляла его страшным проклятием. Его и его род. Дело замяли, Немировский выкрутился, но есть силы, неподвластные взяткам.
– Это случилось двадцать лет назад в гостинице «Славянский базар»?
Ольга взглянула на него, словно ей назвали три заветные карты.
– Откуда вы… Об этом никто не знает.
От ответа Пушкин уклонился.
– Так что же напугало вашего мужа?
– Подошел срок исполнения проклятия, – ответила Ольга. – Двадцать лет… Гри-Гри места себе не находил, стал злым, нервным, раздражительным. С его сердцем надо нервы беречь, а он…
– У вас дома хранятся ювелирные украшения?
Вопрос оказался неожиданным.
– Да, мои и сестер.
Пушкин поднялся так резко, как будто заноза вылезла из обивки.
– Поедемте к вам домой. Прямо сейчас. Не возражаете?
Возражений в женском сердце не осталось. Ольга согласилась безропотно.
Зимние сумерки укутали Никольскую улицу. Уличные фонари кое-как боролись с тьмой. Впрочем, не очень успешно. Пешеходам приходилось рассчитывать больше на удачу, чем на освещенный тротуар. Даже городовой растворился в ночи. Напротив «Славянского базара» остановилась скромная пролетка. С нее сошла дама и тщательно оглядела улицу в оба конца. Ничего подозрительного не заметила. А потому перешла на другую сторону. Часто оглядываясь, будто готовилась пуститься наутек.
Замерзший швейцар, окинув даму взглядом, открыл перед ней входную дверь. В холле
– Что вы здесь делаете? – процедил сквозь зубы Сандалов.
– Варежку потеряла, – ответили ему. – Варежку мою не находили? Очень мне она дорога.
– Не было никакой варежки. Уходите.
– Гоните одинокую даму? В ночь?! Хороша гостиница, нечего сказать.
Сандалов собрал всю выдержку, какая у него осталась после тяжелого дня.
– Сейчас рано. Его еще нет…
– Неужели?
– Он прислал телеграмму. Приедет утром из Петербурга. Потерпите…
Дама легкомысленно повертела карандашом, который оказался на раскрытой конторской книге.
– Ох, трудно терпеть. Что-то дела не заладились. Надо сыграть ва-банк. Есть с кем?
– Завтра, все завтра, – одними губами ответил Сандалов. – Сейчас уходите, нас могут видеть.
– Пустяки. Да кому какое дело, что гостья с портье говорит?
– У нас полиция. Ловят кого-то, быстро уходите…
Как видно, Сандалов нашел волшебное слово, которое подействовало. Дама исчезла так быстро, как будто ее и не было. А портье стер со лба набежавший пот. Когда же кончатся его мучения?! Хоть бы скорей.
Свешников обижался, но полицейскую пролетку дал. Ехать пришлось через пол-Москвы. Город по старой привычке рано ложился спать. На утоптанных улицах редко встречались прохожие, редко проносились сани и лихачи, редко топтались постовые. В окнах домов мерцал теплый семейный свет, маня уютом и негой дома. Ольга молчала, молчал и Пушкин.
Пролетка въехала в сонное Замоскворечье, покружилась и встала у крепкого дома на Большой Татарской улице. Судя по темным окнам, прислугу Немировские не держали. Что для купцов было делом обычным: зачем деньги переводить, когда жена имеется. Хотя Ольга мало походила на хлопотливую хозяйку домашнего очага. Она сошла с пролетки сама, Пушкин забыл правила приличия или не захотел подать руки, и пошла натоптанной тропинкой к крыльцу. У дома был сад, черневший голыми ветками. Отперла дверь ключом и предоставила возможность гостю заходить без приглашения.
Электричество еще считалось бесполезной игрушкой. В Замоскворечье, как при дедах, жгли свечи. Но кое-где уже слышали про телефон. В темноте чужой дом казался лабиринтом. Пушкин не снял пальто, дом простыл, стоя нетопленым, и ждал, когда вернется Ольга. Появление ее отметилось пятном света, который бросала большая керосиновая лампа с затейливым плафоном. Она вошла и поставила лампу на стол. Из темноты гостиной выступило много мебели. Ольга швырнула на скатерть перламутровую коробку и буквально упала на стул.