Короли Вероны
Шрифт:
Наконец они добрались до квартала галантерейщиков. Тот располагался почти у самой стены из туфа, являвшей собой полный контраст к уже примелькавшемуся розовому мрамору и красному кирпичу. Стену эту построили еще римляне, а может, их предшественники – кто знает? Следы первых обитателей Вероны затерялись во времени. А стена осталась. Она окружала самую старинную и богатую часть города. Пьетро, однако, усомнился в ее надежности.
Через двадцать минут на Пьетро красовался вполне модный, если не сказать вызывающий, головной убор. Юноша остановил выбор на пышном темно-красном
Солнце было в зените, приближался свадебный обед. Марьотто улыбнулся своей великолепной улыбкой.
– Пойдем-ка к нам. Отец наказал мне развлечь сыновей синьора Алигьери.
– Алагьери.
– Я так и сказал. – И он хлопнул Пьетро по плечу. – Честно говоря, я до смерти не хотел идти. Спасибо тебе за то, что ты совсем не похож на сына знаменитого поэта.
Пьетро снова вежливо засмеялся, но сердце его упало.
«В этом-то и вопрос, разве нет? Что есть сын поэта – или любого другого великого человека, – как не бледное подобие своего отца? Бледное, жалкое и ничтожное…»
Чтобы взбодриться, Пьетро стал размышлять, как отблагодарить Марьотто. Ему не в новинку было оказаться совершенно одному в незнакомом городе, а вот в первый же день встретить друга… К такой роскоши Пьетро не привык. Когда до палаццо оставалось пять минут ходьбы – они снова шли по пьяцца делле Эрбе, – Пьетро осенило.
– Подожди секунду, – попросил он и исчез в толпе.
Через несколько минут вернулся.
– Это вам, синьор. – Он отвесил глубокий поклон, изящно взмахнув своим великолепным беретто, и одновременно протянул Монтекки пару кожаных ремешков тонкой работы. К каждому было прикреплено серебряное кольцо, чтобы владелец мог выгравировать на нем свое имя.
Монтекки просиял.
– Опутенки! – воскликнул он и уже было хотел схватить подарок, но вовремя вспомнил о приличиях. – Право, Алигьери, это слишком…
Пьетро выслушал причитавшуюся ему порцию довольно неубедительных отговорок и смущенно улыбнулся.
– Твой ястреб должен быть щеголем, под стать хозяину.
Марьотто не скрывал восторга.
– Завтра мы поедем верхом вдоль Адидже. Посмотрим, чему научился мой ястреб.
Пьетро кивнул.
«Если отец отпустит».
Вслух он сказал:
– Буду рад.
С южной стороны послышался колокольный звон. Восточная сторона отозвалась теми же нотами. Марьотто изменился в лице.
– Боже, мы опоздали!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Колокола церкви бенедиктинцев только что отзвонили к обедне, когда двое запыхавшихся юношей взлетели по ступеням внутренней лестницы палаццо Скалигеров и резко остановились на почтительном расстоянии от распахнутых двойных дверей. На лоджии спорили и смеялись – до юношей долетало гулкое эхо, усиленное воронкой залы. У каждого из них вырвался вздох облегчения – праздник еще толком не начинался, они почти не опоздали.
К
– Добро пожаловать, синьор Монтекки. Ваш отец уже здесь.
Дворецкий вопросительно посмотрел на Пьетро.
– Это мой друг, Пьетро Алигьери, – пояснил Марьотто.
– Алагьери, – привычно поправил Пьетро.
– Да, извини. Пьетро Алагьери. Он – сын знаменитого…
– Разумеется, синьор Монтекки. – Дворецкий как бы ненароком заложил руки за спину и скрестил пальцы от сглаза. – Ваш почтенный отец тоже участвует в празднестве, синьор Алагьери. Будьте добры, синьоры, снимите обувь. Для вас приготовлены домашние туфли. Гости уже собрались.
– Всегда думал, что надо говорить «Алигьери», – произнес Марьотто. – С чего вдруг заменили букву?
Пьетро пожал плечами.
– Отец решил, что таким образом он выражает презрение к тем, кто его изгнал. Алигьери – флорентийский вариант произношения. Отец с момента высылки требует, чтобы фамилия наша произносилась как Алагьери – в честь нашего предка Алагьеро ди Каццьяджида.
Марьотто вежливо кивнул.
– С вами, значит, и брат твой приехал?
Пьетро мрачно сосредоточился на шнуровке.
– Его зовут Джакопо.
– Что он из себя представляет?
В душе Пьетро фамильная честь боролась с объективностью. Признав ничью, он сообщил:
– Моему брату всего четырнадцать.
– Понятно. А у меня вот нет братьев, только сестра. Она славная, но очень уж непоседливая. Ее зовут Аурелия.
– Стало быть, Марьотто и Аурелия?
– Ромео и Аурелия, если на то пошло. Имена для нас выбрала наша мать – по крайней мере, так говорит отец. Я-то матери совсем не помню. Она хотела, чтобы меня крестили Ромео, а отец хотел назвать меня в честь деда. И вот результат – двойное имя, Ромео Марьотто. Имей в виду: называть меня Ромео опасно для жизни. – Монтекки покончил со шнуровкой и поднялся. – Ну что, готов войти в логово льва?
«Уж лучше бы это и был лев».
– Как мы объясним опоздание?
Марьотто хлопнул Пьетро по плечу, и они вместе пошли к большой зале.
– Вдохни поглубже и постарайся отнестись ко всему философски.
Перед самой дверью Пьетро невольно остановился. Стену украшали пять фресок; каждая изображала всадника, держащего в руках знамя с лестницей о пяти ступенях. Хотя все пятеро всадников были похожи друг на друга, как родные, Пьетро без труда узнал нынешнего правителя Вероны.
– Да, это он, – подтвердил Марьотто.
Пьетро глаз не мог отвести от фрески. Тот, кто не видел Кангранде, пожалуй, решил бы, что живописец польстил своей модели. Правитель Вероны восседал на боевом коне, в одной руке держал жезл, в другой – меч, на ветру развевалась грива каштановых волос. Поистине он был великолепен. Прекрасное лицо выражало яростный восторг. Над головой Кангранде, рядом со знаменем, изображавшим лестницу, красовалось знамя с его собственной символикой – борзой пес на лазурном фоне. От себя художник добавил несколько темных пятен, разумея под ними кровь, запятнавшую знамя в бою, из которого Кангранде вышел победителем.