Короли Вероны
Шрифт:
Впереди двое падуанцев вынуждали своих тяжеловооруженных всадников принять бой. На обоих под кольчугами, украшенными фамильными гербами, были красные фарсетто. Падуанцы кружили вокруг латников; те артачились, не желая второй раз связываться с людьми Ногаролы. Несмотря на то что двое честолюбцев сами по себе были не опасны, их отвага могла вдохновить отступавших, и тогда удача вновь оказалась бы на стороне падуанцев. Ведь если один отважный человек обратил в бегство целую армию, почему бы двоим не менее отважным не развернуть эту армию и не качнуть маятник фортуны?
Ногарола вычислил
Падение Ногаролы заметили также несколько виченцианцев. Хотя некоторых из них возмущало поведение Кангранде, к семейству Ногарола они испытывали искреннее уважение. Поверженного Ногаролу окружили не менее четырнадцати человек, в том числе молодой Монтекки. Шлем лишил Марьотто бокового зрения, поэтому он не видел, как Марцилио да Каррара вкладывает в арбалет вторую стрелу.
Напротив, бармица, прикрепленная к шлему капуанца, не закрывала последнему обзора. Антонио краем глаза заметил манипуляции младшего Каррары. В миг, когда стрела была пущена в цель, Антонио с криком «Мари!» метнулся и буквально выпрыгнул из седла. Ударившись ребрами о бок лошади Монтекки, Антонио тяжко свалился наземь. Левой рукой он потащил Марьотто из седла, и как раз вовремя – стрела рассекла воздух у них над головами. Лошадь Марьотто встала на дыбы.
Юноши упали и покатились по земле, изо всех сил стараясь не попасть под кованные островерхими гвоздями копыта. Несколько секунд они ничего не видели, кроме развороченной земли, и ничего не слышали, кроме конского топота в непосредственной близости от собственных ушей. Внезапный удар прекратил бешеное верчение, и Мари обнаружил себя лежащим под грузным телом Антонио, однако же почему-то невредимым.
– Ты что, рехнулся? – заорал Монтекки, стараясь перекричать конский топот и громыхание доспехов. Он барахтался под капуанцем, пытался стащить шлем, высвободиться, но каждый раз бессильно падал. – Идиот! Нас же затоптать могли!
Капеселатро молчал. Марьотто понял, что друг его без сознания – видно, получил-таки копытом по голове. Монтекки тщился найти точку опоры. Пожалуй, левое плечо Антонио вполне подойдет.
«Что я делаю? Я не могу его здесь бросить!»
Размышления Марьотто прервало внезапное появление темной тени, закрывшей солнце. Через несколько секунд Марьотто распознал в тени конного падуанца. Тот стоял спиной к закату и намеревался насадить их с Антонио на одно копье.
Собрав все силы, Марьотто отбросил Антонио вправо, а сам откатился влево. Копье вонзилось в землю, в то место, где они только что лежали. Не получив обещанной крови, оно приготовилось к следующему удару.
Марьотто отчаянно боролся за жизнь. Под стеганой рубахой у него была только тонкая камича, причем лучшая в его гардеробе. Хотел щегольнуть на свадьбе. Марьотто понял, что умрет при полном параде, и мысль эта его не обрадовала.
– Давай, бей! – кричал Марьотто, отступая от бесчувственного Антонио. Он хотел
Падуанец не заставил повторять дважды: он занес копье и угодил бы Марьотто в грудь, если бы тот вовремя не нагнулся. Марьотто попытался ухватить древко, но оно оказалось зазубренным, и юноша отскочил. С пальцев закапала кровь.
Пока падуанец готовился к третьему удару, Марьотто искал оружие. Увы, при нем не оказалось ничего, кроме миниатюрных кожаных ремешков, привязанных к поясу…
Старые опутенки! Пока безликий в шлеме падуанец заносил копье для смертоносного удара, Марьотто успел отвязать опутенки. Юноше снова пришлось отскочить, согнувшись в три погибели. Копье порвало его рубаху и оставило на груди глубокую царапину. Крича от боли, Марьотто накинул опутенок на одну из зазубрин древка. Зажав в кровоточащих пальцах ремешок, он потащил копье из рук врага.
Обезоруженному падуанцу ничего не оставалось делать, кроме как повернуть к мосту, где его настиг всадник и, к полному удовольствию Марьотто, обезглавил.
Марьотто приблизился к лежащему на земле Антонио и встал с копьем наперевес, приготовившись защищать друга от любого, кто вздумает покуситься на его жизнь.
Асденте ехал в задних рядах веронцев и виченцианцев, высоко держа краденый щит и надеясь, что никто не заинтересуется цветом его плаща. Однако он не забывал оглядываться по сторонам.
На пути Беззубому попался падуанец, и он, старательно играя роль жаждущего мести виченцианца, обрушил на несчастного удар палицы. В воздухе повисло алое облако, когда шипованный шар врезался в живую плоть. Палица снесла болвану нижнюю челюсть. Челюсть упала в пыль. Падуанец зашатался, но у Ванни не было времени проявить милосердие и добить его. Он только что заметил темно-золотую гриву – конечно, в самой гуще сражения, где же еще. Пес стоял спиной к Асденте, особенно ценившему именно эту позицию.
Асденте поворотил коня и пустил его галопом. Со стороны казалось, что он, размахивая палицей, спешит на подмогу своему господину.
Следуя по пятам за Скалигером, Пьетро направо и налево размахивал мечом, стараясь припомнить урок, что получил несколько лет назад. В его ушах словно звучали возгласы учителя: «Выпад! Не маши впустую! Бей сбоку!» Однако, когда враг показывает спину, нет большой разницы, машешь ты или колешь. Все внимание Пьетро сосредоточил на том, чтобы в пылу битвы не свалиться с коня, и потому страха не чувствовал. Единственное, чего Пьетро боялся, – это выронить меч. Уж очень он был велик и тяжел.
Более всего юношу поражала быстрота происходившего. Гравюры в учебниках фехтования изображали рыцарей застывших, ожидающих удара противника, словно подачи при игре в мяч. На деле все оказалось по-другому – раздумья могли стоить жизни. Но у Пьетро был лучший в мире учитель. Юноша орудовал мечом, краем глаза следя за точными ударами булавы Кангранде, – казалось, Капитану они не стоили никаких усилий. Булава по кривой опускалась на голову одного падуанца и описывала петлю затем, чтобы сокрушить следующего. Пьетро изо всех сил старался не отстать.