Короли Вероны
Шрифт:
Толстяк отвесил поклон, пройдясь шляпой по полу. Повернувшись к Джемме и Антонии спиной, он чуть не взвизгнул:
– Перуцци, дорогой мой, я вас всюду искал!
Антония все еще не могла подавить улыбку, склоняясь в реверансе перед отцом и сыном Америго, очень богатыми синьорами.
– Вы никогда еще не были столь очаровательны, – произнес старший Америго. – Погода сегодня скверная – значит, ваше очарование – только ваша заслуга. Сынок! – Синьор Америго с любезнейшей улыбкой отвесил сыну подзатыльник. – Разве синьорина Антония не прелестна?
– Что? А, да. Прелестна. Восхитительна! – Америго-младший поспешно
– Из Анатолии, – отвечал незнакомец. Значит, одним кузеном больше? – Из Бурсы, если уж быть совсем точным. Я ездил туда по делам торговли. Путешествие было приятным, но дома лучше, особенно в обществе прелестной кузины. – Он успел окинуть Антонию скучающим взглядом. – Пойдемте, синьоры. А то у меня вечером дела.
Они сошли с крыльца. Флоренция в те дни более походила на огромную стройку. Многие улицы были перекрыты – их мостили заново, спрямляли кривизну. Отцы города вздумали сделать Флоренцию похожей сверху на колесо – пусть Господь с небес видит, как от ступицы в центре расходятся идеально прямые спицы, и не сомневается в том, что город в надежных руках.
Они перепрыгивали лужи, образовавшиеся на месте выкорчеванных булыжников, и пробирались по деревянным настилам. Антония и думать забыла о своих проверенных способах отваживания женихов – молодой Америго, захваченный рассказом кузена Кьянфы о собственных похождениях в христианском городе Бурса, вовсе не обращал на девушку внимания, и ни докучные попытки синьоры Алигьери сменить тему, ни периодические тычки Америго-старшего не возымели действия. Таким образом, Антонии не пришлось пятнать собственную репутацию умными речами, и она добралась до дома, ни разу не вызвав недовольства матери. Кузен Кьянфа вызывал у девушки неприязнь, однако странным образом она была ему благодарна. Пожалуй, стоит звать его в гости всякий раз, когда заявляется очередной соискатель. Правда, кузен Кьянфа вряд ли согласится отвлекать внимание молодых людей бесплатно.
Попрощавшись с провожатыми, Джемма и Антония вошли в дом, где родился Дуранте Алигьери. На двери был нарисован фамильный герб. Наполовину зеленое, наполовину черное поле посередине пересекала серебряная полоска. Антония считала герб верхом изящества; Джемма находила его маловыразительным. Они вошли через дверь пристройки, появившейся в тот год, когда Данте вступил в гильдию врачей и аптекарей. Медицина его не интересовала, однако во Флоренции для того, чтобы принимать участие в общественной жизни, требовалось принадлежать к какой-нибудь гильдии. Вступление в гильдию врачей и аптекарей, вкупе со вступлением в брак (невесту выбирал отец), позволило Данте заняться политикой, которая впоследствии обрекла его на изгнание.
Как и весь город, дом подвергся реконструкции. Теперь, когда имя Алигьери было реабилитировано, Джемма заняла четырехэтажную башню и к ней пристраивала комнату за комнатой. Интерьер уже мог соперничать с лучшими домами в квартале, однако внешне дому пока не хватало устойчивости. Снаружи до сих пор красовались вделанные в стену кольца для привязывания лошадей. Джемме вовсе не хотелось, чтобы люди думали, будто семья поэта купается в роскоши. Пусть дом кажется скромным, пусть не пострадает впечатление о синьоре Алигьери как о мученице,
Едва закрыв за собой дверь, Джемма принялась обличать непостоянство нынешних молодых людей, однако быстро перекинулась на кузена Кьянфу.
– Не успел приехать, а туда же! Сколько хлопот родным доставил, сколько они взяток дали, чтобы только от изгнания его уберечь! И это в то время, когда твой отец скитается на чужбине! Где справедливость? А с Кьянфы все как с гуся вода. Спасибо, Газо. – Теперь Джемма обращалась к слуге, помогавшему ей снять плащ. – Вели подавать на стол.
Газо послушно удалился. Мать и дочь остались одни.
Хотя Антония спокойно обозревала балки высокого потолка, Джемма заметила в глазах дочери тщательно скрываемое нетерпение.
– Ладно, иди открывай свой ларчик. Если будут новости о Пьетро, потом мне расскажешь.
В мгновение ока Антония из благовоспитанной девицы превратилась в резвое дитя. Она бросилась в заветную комнату, подолом сметая тростник. Антония едва сдержалась, чтобы не добраться до верхней полки, уцепившись за верх двери и подтянувшись на руках. Лишние секунды ушли на то, чтобы найти табурет и взобраться на него. Наконец ларчик оказался у нее в руках, и она поспешила наверх, в большую гостиную.
Огонь в очаге посреди комнаты уже догорал. На углях потрескивали, источая рождественский аромат, палочки корицы и бутоны гвоздики. Больше, слава богу, никаких звуков не раздавалось. В обычные дни Флорентийская республика шумела не хуже Вавилона, но сегодня, в праздник Рождества Христова, рабочие сидели по домам и никто не нарушал тишины.
С помощью кочерги Антония стянула кольца бечевки, стараясь не повредить печать, сделанную на воске перстнем отца. На перстне был изображен герб семьи Алагьери, по которому шли буквы «D» и «A». У девушки собралась уже целая коллекция таких оттисков; этот новый она поместила подальше от огня, чтобы он не растаял. Наконец она открыла крышку.
Первое, что увидела Антония, был мех. Девушка взяла его в руки. Мех был не из дорогих – он явно принадлежал зверюге, которую жизнь не баловала, под конец попавшейся неопытному охотнику и еще менее опытному скорняку. Под мехом, а точнее, невыделанным куском шкуры несчастного животного Антония нашла два небольших запечатанных бумажных конверта. На одном стояла печать Пьетро, на другом – отца. Которое из писем прочесть первым? Инстинктивно девушка хотела начать с письма брата, а письмо отца оставить «на сладкое». Послушная, благочестивая дочь первым прочла бы отцовское письмо. Подобные правила брали не с потолка.
«Нет уж. Сегодня Рождество. И никто мне не помешает».
Антония сломала печать письма Пьетро, развязала бечевку и аккуратно разложила листы. Письмо, видимо ради праздника, было длиннее, чем обычно, а то ее всегда обижала лаконичность писем от брата. Пьетро частенько упоминал о разных происшествиях, пережитых им и отцом в пути, однако никогда не вдавался в подробности. Антонии же хотелось подробностей. Долгое время после того, как брат уехал к отцу в Париж, девушку мучила ревность. Потом она поняла, насколько отец нуждался в таком сопровождающем, как Пьетро. Антония прекрасно осознавала, какую роль играет она в жизни Данте; ей никогда не приходило в голову, что брат ее не понимает своей роли или же не в восторге от нее.