Корпус 38

Дескотт Режи

Некоторые — например, эта психиатр — принимают меня за кровососа. Я всегда пренебрегал подобным упреком. С помощью моих историй читатель проецирует свои постыдные желания на того, кто реализует его фантазии. В работе «Безумство перед судом» Анри Легран дю Солль декларирует это деликатнее: «Образ безумия выявляет преимущества разума, и пример преступления заставляет человека быть лучше».

Теперь я у цели и волнуюсь, как перед моим свиданием с Жаком Месрином [1] в

мае 1978-го после его побега из Сантэ и вооруженного нападения на казино в Девилле. Тогда я был молод. На этот раз мне не назначили свидания, и человек, к которому я сейчас иду, гораздо опаснее…

Вообще-то я бы предпочел действовать по-другому. Но события развивались слишком быстро. И все из-за этого психиатра и ее шизофреника. Из-за этой его истории она все запутала. Все пошло наперекосяк. Даже меня это сбило с толку. Я потерял драгоценное время. Короче говоря, получилась полная ерунда.

Итак, пройдет всего несколько часов, и я рискну столкнуться с огромной рептилией. Самое главное в моей книге готово. Я иду на эту встречу, чтобы дописать последнюю главу и выполнить то, что должен. Надеюсь, что буду на высоте.

Париж, 21 июля 2003 г. Ф. М.

Часть первая

Глава 1

Когда раздался телефонный звонок, доктор Ломан знала, что речь пойдет о приеме нового пациента. Его направила Медико-психологическая служба следственного изолятора Фреснес. [2] Он отрезал себе левое ухо, нос и часть гениталий. Его звали Эрван Данте-Леган.

2

Фреснес — тюрьма в окрестностях Парижа.

Минуту спустя пятеро санитаров в белых халатах уже стояли на площадке в тени каштанов, наблюдая за маневрирующим фургоном, который разворачивался к ним задом.

Нордин, двадцативосьмилетний, коротко стриженный, улыбающийся. Слегка выпученные глаза говорили, что он ничего не упустит. Он излучал безмятежность, успокаивающую большинство пациентов.

Алексис Антиллес и Роже, оба сорокалетние, оба весом с центнер, вели себя иначе. После пятнадцатилетнего стажа работы у них был безучастный, потухший взгляд. Самое ужасное безумие им как с гуся вода. Бледно-фиолетовые синяки под глазами — единственный признак усталости у Роже. Алексис же забывался с помощью афоризмов, сборник которых всегда был у него в кармане халата.

Матье, второй Антиллес, выделялся своей африканский стрижкой, которая в его долговязом силуэте напоминала точку над «i». Он всегда готов был отвести глаза, спрятанные за очками с зеленоватыми зеркальными стеклами. Халат прикрывал одежду в стиле семидесятых. Матье снимал халат в конце дня, чтобы натянуть пиджак, подходящий к широким брюкам — чаще всего темным, с тонкими красными или белыми полосками. Его равнодушие и паучьи руки —

лучшая защита от болезни, разъедающей пациентов, и от агрессивности, иногда у них возникающей.

Коренастый, как баск, с черными нахмуренными бровями, Жюльен казался самым сосредоточенным из пяти. Все потому, что он проработал меньше других, которые, как и он, поначалу все время были настороже.

Все пятеро обменялись понимающими взглядами перед тем, как двери фургона открылись.

Пациент со связанными руками сидел на скамейке между двумя санитарами Медико-психологической службы.

Он безучастно следил, как поднимаются санитары.

Сначала казалось, что он не обращает внимания на людей в белом, будто он еще не заметил их присутствия. Это позволило санитарам к нему присмотреться.

Ростом сантиметров 180, худощавый, с удлиненным черепом. Одна повязка скрывала левое ухо, другая, поддерживаемая бинтами на носу, загораживал пол-лица — свидетельство того, что он пытался нанести себе увечья.

Потому его и направили в отделение для тяжелобольных Анри-Колина.

Ему не было и тридцати. Шатен, волосы всклокочены, блуждающий взгляд то упирался в землю, то терялся в листве каштанов. Но когда Жюльен попросил пациента следовать за ним и другими, взгляд темных глаз, за которыми обнаружилась бездна, пронзил санитара и приковал к месту. И больше ничего — слабый проблеск темноты угас, и пациент послушно зашагал следом, опустив голову, не проявляя никакого интереса к другим пациентам, которые наблюдали за ним из окон, колотя ладонями по небьющимся стеклам.

Полчаса спустя доктор Ломан вошла в изолированную палату Эрвана Данте-Легана. Как это и предусматривалось правилами, он сидел на кровати, прикрученной к полу посреди комнаты.

Четыре санитара, двое сзади, двое спереди, готовы были обуздать пациента при малейшем его подозрительном движении.

Благодаря присутствию этих ангелов-хранителей, как их называла доктор Ломан, она могла без опасения протянуть руку собеседнику.

Она увидела его, сгорбившегося, в небесно-голубой пижаме для вновь прибывших. Когда она вошла, он выпрямился, немного похожий на танцовщика, чья голова словно поддерживает небо. Замявшись, он неохотно пожал ей руку.

— Добрый день! — сказала она, прежде чем представиться. Он промолчал, и она продолжала: — Вы знаете, что вы приехали в больницу… Вы знаете почему? — спросила она после едва заметного кивка.

С огорченной улыбкой, глядя со стыдом, тоской и презрением к такому тривиальному вопросу, кончиками пальцев он коснулся бинтов, надвое рассекающих его лицо.

— Из-за этого случая и еще других, — ответил пациент.

Он посмотрел на нее. Она явно не из санитаров. Пожать руку и коснуться повязки — вот и все усилия, на которые он согласился.

— Вы решили играть в молчанку?.. — продолжила она. — Вы госпитализированы по закону, который позволяет нам вас лечить, даже если вы на это не согласны… Вы пройдете курс лечения. Вы должны его пройти… И если вы не будете принимать лекарства, вам назначат инъекции. Четыре раза в день… Вы хотите что-нибудь сказать?.. Нет?

Она решила закончить беседу, обойдясь без второго рукопожатия.

— Вы знаете, мы здесь для того, чтобы вам помочь, — добавила она, уже направляясь к дверям.