Корректировщики

Прокопчик Светлана

Моравлин посмотрел на жену. Лида на него.

— А твой брат завтра не приедет, — вдруг сказала Оля.

— Почему? — расстроилась Ирка.

— В самом деле, почему? — стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, спросил Моравлин.

— Потому, что мне очень хочется посмотреть, тот это мальчик, или не тот, — сказала Оля серьезно. — А когда мне чего-нибудь очень хочется, никогда так не бывает. — Посмотрела на них, поняла, что расстроила. — Да вы не волнуйтесь, он приедет, только не завтра. Через четыре дня.

Моравлин услышал, как жена с облегчением перевела дух. Поморщился:

знала бы эта девочка, что стоит за каждым вроде бы обычным для подростка нарушением обещания приехать… Каждый раз, когда сын не приезжал на каникулы или задерживался в Селенграде хоть на день, не предупредив, Лида теряла сон. Она не могла усидеть на месте. Она становилась похожа на тень. А Моравлин чувствовал себя крайне погано, потому что вот от этой беды свою семью уберечь не мог. Не мог даже утешить жену, пообещав, что с Ильей все будет в порядке, его поддержат, ему помогут, когда начнется инициация. Никакие обещания не имели силы, если речь шла о Поле.

— Значит, через четыре дня познакомитесь, — решила Ирка.

Оля покачала головой:

— Я в понедельник в стройотряд уезжаю.

Звякнул телефон. Моравлин дернулся, но жена опередила. Извинившись, с несвойственной ее комплекции резвостью она выскочила в коридор, притворив за собой дверь, чтоб разговор не был слышен, через несколько минут показалась на пороге кухни, позвала мужа:

— Ваня, зайди в комнату.

Обе девочки смотрели удивленно. Моравлин развел руками, мол, так надо, и вышел. Лида торопливо вытирала катившиеся слезы.

— Все в порядке, — быстро сказала она, — это я просто от волнения. Илья звонил. Он прилетает во вторник. С сессией затянул, хвосты досдать надо.

Моравлин аккуратно сел. Сам был прогнозистом, сам умел предвидеть будущее — но задержку сына не чувствовал. А тут — соседская девочка, понятия не имеющая о методах работы с Полем, без колебаний предсказывает не только задержку, но и указывает ее длительность.

— Знаешь, я ведь только сегодня поняла, откуда мне Алина знакома. Я ее еще когда впервые у лифта встретила, поразилась: думаю, знакомы, а откуда — непонятно. Сейчас поняла.

— И откуда? — машинально спросил Моравлин.

— Это действительно та авария. Да-да, я вспомнила. Алина присматривала за Ильей, когда мы приехали, я помню, она еще сказала: “Илья, посмотри, не твоя мама?” Потом сказала, что он очень на меня похож, потому она сразу поняла.

— Значит, как минимум второе предсказание… — Встал, вернулся на кухню, сел напротив Оли: — И часто у тебя так?

— Что?

— Предсказания.

Она пожала плечами. Надо же, удивился Моравлин, похоже, что она совершенно не волнуется из-за своей паранормальности.

— Когда как. После той аварии два года ничего не было. Даже грибы искать разучилась. У меня ж все с грибов началось. Я их очень люблю, и все время хотела знать, где они вырастут. Иногда угадывала. Искать научилась. А потом все остальное узнавать стала. Иногда во сне вижу, иногда просто знаю, вот, как сейчас. Только мне никто не верит, что я это могу. Даже мама.

— Что ж, она разве не видит? — спросил Моравлин.

Оля потянулась за печеньем:

— Не знаю. Даже если прямо на ее глазах все сбывается,

она никогда не говорит, что я это предсказала. А можно водички? — посмотрела на Лиду.

— Ты всегда хочешь пить после предсказаний? — уточнил Моравлин.

Она моргнула, глядя на него из-за края стакана. Допила, пояснила:

— После той аварии выпила так много воды, что заболела. В больнице две недели пролежала. У меня еще такую красивую болезнь нашли — “психоэнергетическое истощение”.

Моравлин молча встал, достал с полки флакон с фристалом. С сомнением посмотрел на девочку. Ему после прогнозов хватало двух таблеток, но у него не тот дар. Высыпал три штуки. Налил стакан до краев, бросил туда сразу зашипевшие таблетки. Протянул Оле:

— Пей.

Ирка посмотрела на соседку с суеверным уважением. Она плохо представляла себе, чем занимается ее отец, но знала, что чем-то загадочным и судьбоносным. Признаком его особенности служили эти самые таблетки — довольно простое средство профилактики психоэнергетического истощения. И теперь отец давал те же самые таблетки соседке.

Моравлин принес из своего домашнего кабинета запечатанный флакон. Двести таблеток. Надолго ли ей хватит? Поставил перед Олей:

— Держи. После предсказаний — две или три таблетки на литр воды. Обязательно. Если будет кружиться голова — еще две таблетки. Пока не почувствуешь себя совершенно здоровой и отдохнувшей. Действуют они сразу. Можно не растворять, так глотать, но воду пить — обязательно. Поняла?

Оля торопливо кивнула.

— И не вздумай не пить. От этой красивой болезни, между прочим, очень некрасиво помирают, — строго и внушительно, стараясь напугать, сказал он.

Оля испугалась. Вот и хорошо.

Вечером, когда девочки отправились спать, Лида спросила:

— Что у нее?

— Дельфийский дар. Она оракул. Оля, по существу, больше корректировщик, чем человек. Дельфийцы — удивительный народ. Они Поле воспринимают напрямую. Не знаю уж, как — ушами или кожей — но они его слышат. Слышат вещи, людей, растения, животных, землю. Обыкновенно сильнейшие телепаты. Был у нас в Службе один дельфиец. Рассказывал, что, когда ему лгут, он обычно корчится от боли. Как будто кожу содрали и прижигают нервные окончания. Будущее просто знал. В виде готовой уверенности, законченного знания, появляющегося ниоткуда. — Немного помолчал. — При таком даре даже инициация возможна, как у корректировщиков. Правда, летальный исход маловероятен. Но, пока у Оли не кончатся таблетки, ей ничего не грозит.

— Ты скажешь Алине?

Подумав, Моравлин ответил:

— Нет. — Помолчал. — Не смогу. Просто не смогу.

Уснул он только под утро. Старался не вертеться, чтоб не разбудить жену. Лежал и думал, что вот и отступил он от своих принципов. Первый раз в жизни солгал жене. Но эта правда была такой, что он готов был лгать не только жене и всему миру. Он готов был лгать себе.

* * *

04 октября 2082 года, воскресенье

Московье