Корректировщики
Шрифт:
— И на том спасибо, — бросил Филька на прощание.
Илья чувствовал себя смертельно уставшим. Вытащил обязательный флакон фристала, бросил в рот три капсулы, разжевал, не запивая. И так сойдет.
25 апреля 2083 года, вторник
Селенград
Оля через ступеньку скакала на пятый. Навстречу ей спускался Илья.
— Привет! — обрадовалась она. — Как сдал?
Он с кривой усмешкой показал три пальца. И продолжал спускаться, не проронив ни слова. Оля не поверила, не может быть, чтоб он провалился, он же
На перемене Оля заскочила на факультет и навела справки у секретарши, с которой была в хороших отношениях. Та показала ей ведомости. Точно, трояк. Это значит — goodbye America, oh. Человек, получивший трояк по политологии, автоматически вылетает в резерв. Ей стало его так жалко, но ни изменить что-либо, ни помочь ему Оля не могла.
25 апреля 2083 года, вторник
Селенград
— Что?! — Филька медленно поднимался из-за стола. На белом лице глаза стали круглыми, черными. — Как — вся группа провалилась?!
Цыганков сам был в шоке. Прекрасно знал, что все давно оплачено, упаковано и даже доставлено по месту назначения. Когда из кабинки сначала вылетела зареванная Машка Голикова, потом потрясенный Слободкин, обалдевший Птицын, и под занавес — взбешенный Моравлин, Васька понял, что все пошло не по плану.
В группе была только одна пятерка — его собственная. Ни одной четверки. Четыре тройки. Остальные восемь человек унесли в зачетках двойки. За госэкзамен. Машка Голикова получила двойку, ответив билет назубок. Цыганков в кои-то веки постарался не только для себя, спроворил ей легкий билет, предварительно еще уточнив, какой билет она считает легким. Остальные, подумал, сами справятся, а девчонку жалко. Тем более, она единственная из тех, кто имел отношение к Службе, никогда его не травила. Несмотря на то, что ее гражданский муж Царев Цыганкова ненавидел еще лютей, чем Моравлин.
Машка, всхлипывая, рассказала Цыганкову, что преподаватель ее даже не слушал. Сидел, стучал стилом по краю стола. Потом выставил в базе пару и швырнул ей в лицо зачетную карточку. Не сказав ни одного слова. Слободкин, вот уж кто политологию знал, наверное, лучше всех в Академии. Вообще лучше всех. Даже преподов. Хобби у него такое было — политология. Двойка. Это было настолько несправедливо, что Цыганкова оторопь брала. Птицын и Моравлин получили по трояку.
— Моравлин вообще сказал, — говорил Цыганков, — что зашел в кабинку и почуял подставу. Сразу. И отказался даже билет тянуть. Ну, чтоб потом пересдать можно было, он же считался бы неявившимся. Так препод сам взял какой-то билет, записал его на имя Моравлина и поставил трояк. Молча!!!
Филька, краем уха слушая сбивчивый доклад, насиловал компьютер. Что-то получил, глаза вылезли на лоб. Воззрился на Цыганкова:
— Это кто такие?!
— Вот я и хотел сказать: я этих преподов впервые видел. Ты ж мне сказал, кого пришлют на комиссию, а были совсем другие.
Филька матерно выругался. Позвонил в обком. Дверь открылась, в комитет шагнули Савельев и Моравлин. Решительно настроенные. Филька сделал им знак “тихо” и рявкнул в трубку:
— Геннадий, ты озверел, что ли?! Ты кого в Академию на госэкзамен прислал?!… А почему? Где наши?… Что — все трое?! Разом?! Эпидемия поноса?!… Те че несешь, мать твою.?!… Да ничего! У нас стажировка сорвана, потому что эти козлы провалили две трети группы! И в первую очередь тех, кому ехать!… Да, именно!… Нет, ты рехнулся — следующий госник 28-го мая,
— Мы по другому поводу, — мягко сказал Савельев. — Я бы попросил вас обоих сейчас же спуститься в кабинет врача. За день был зафиксирован ряд прорывов в анти-режиме.
— Это не мы, — твердо сказал Филька.
— Вот для того, чтобы в этом убедиться, я и прошу вас пройти осмотр.
Филька поднялся, демонстрируя готовность пройти любые освидетельствования. Цыганков побледнел. В коридоре приотстал, жарко зашептал Фильке на ухо:
— Фил, я не могу!
— Почему?
— Я-то Поле сегодня правил!
— На кой?!
— Я ж тебе сказал: Машке Голиковой билет хороший сделал. Ну, и себе. Я билеты знал, конечно, но так, на всякий случай…
— Будет тебе сейчас на всякий случай, — сказал Филька и догнал Савельева, чтоб доложить ситуацию.
Савельев не удивился и успокоил Цыганкова: мол, форма импульса у каждого корректировщика своя собственная, неповторимая. Разберутся.
Лоханыч усадил в кресла сразу обоих. Филька был чист, как младенец. Полюбовались на жутковатый график его потенциальных возможностей — четвертая ступень. У Цыганкова остаточки были. Но Бондарчук, глянув на монитор Лоханыча, махнул рукой:
— Да его-то я сразу узнал. У него “шишак” специфический. Как у его группы экзамен, я его всякий раз беру. Всегда одно и то же. Одинарный вход на первой полной, ноль пять секунды в Поле. Там кто-то кроме него поработал. В базе похожие сигналы есть, но очень нечеткие.
Перед Филькой и Цыганковым извинились. Те даже не подумали обижаться. Когда вернулись в комитет, Филька спросил у Цыганкова:
— Ты кому рассказывал про экзамен, что там уже все схвачено?
— Никому.
— Врешь.
— Ну, Лильке… А что такого? Царев Машке тоже все рассказывает!
— Вот только у Службы после этого проколов не случается. А у нас — вот вам, на блюдечке, распишитесь в получении! Короче, все контакты твоей Лильки — мне на стол. Да, и в Америку ты не поедешь.
— Да я уж понял. Моравлин поедет?
— Именно. А мы потом придумаем, что еще сделать, чтоб все это сгладить… А ты чего стоишь? Я ж тебе сказал: все контакты твоей Лильки — мне на стол!
07 мая 2083 года, пятница
Селенград
Началось с того, что ей приснился кошмар. Будто в Академии к ней подходит Павел и говорит: “Оль, ты знаешь, Моравлин погиб. Попал под машину”. Она все уроки проревела. В Академии все ходили на цыпочках, с вытянувшимися лицами, говорили шепотом, и все знали о его смерти. На первом этаже в главном корпусе темно, на окнах черные плотные портьеры, над вахтой — здоровенная такая триграфия. Даже не на “Заборе” или еще где, а именно над вахтой. Оля никак не могла поверить, что его больше нет, и все думала, что же теперь будет.