Корректировщики
Шрифт:
Оля медленно села на стул, чувствуя, как холодеют руки и ноги.
— Он… слышал?!
— Все дословно. А Рита его прекрасно видела. Я тебе просто хотела сказать: а чего она так настаивает, чтоб ты его послала? Ей-то с того какая выгода?
— Не знаю, — убито проговорила Оля. — Я вообще больше ничего не знаю. Я тупая.
— А вчера он на станции стоял, — вдруг сказала молчаливая Катька Добрушина. — Вы на “Южную” пошли, а я в метро. Он стоял на нашем обычном месте и кого-то ждал. Нервничал.
Оля чуть не заплакала. Нет, этого просто не может быть. “У меня с Танькой была телефонная
31 мая 2083 года, понедельник
Селенград
Войдя в кабинет, Павел уселся на свободный стул рядом с Черненко, едва сдерживая глумливую усмешку: ого, как партийцы забегали! Что ж у них за ЧП произошло, если они потребовали срочных переговоров со Службой? Даже парламентария прислали, в лице пресловутого Цыганкова, который сидел на дальнем конце стола, напротив Савельева. Рядом с начальником управления были Иосыч и Царев. Бондарчук сидел напротив Павла, вместе с Моравлиным. Павел не смог удержаться от пытливого взгляда в лицо Моравлину, но быстро отвернулся, вовремя вспомнив предостережение Лоханыча: Моравлин — очень хороший телепат. Правда, сейчас он то ли сделал вид, что не почувствовал специфического любопытства, то ли и в самом деле ничего не заметил. А по его физиономии, как обычно, ничего нельзя было разобрать: отсутствующий взгляд, никаких тебе суровых морщин, следов тяжких раздумий. Как будто ему наплевать на Олю было. А может, подумалось Павлу, действительно наплевать?
— Все, да? — уточнил Савельев. — Уважаемые сотрудники, нам предъявлены серьезные претензии в халатности.
Павел опешил. Посмотрел на лица, и глумливо ухмыляться ему расхотелось. Во-первых, Цыганков не выглядел торжествующим или растерянным. Во-вторых, Иосыч насупился. В-третьих, Павел на долю секунды поймал взгляд Моравлина — и поразился. Физиономия у него, может, и была обыкновенно-равнодушной, а вот глаза выдавали. Взгляд совершенно потерянный.
— В течение нескольких недель прямо у нас под носом невозбранно орудовал антикорректор. Остановить антикорректора могли как минимум двое наших сотрудников. Моравлин и Котляков — в первую очередь. Но остановил его… ее наш бывший сотрудник, Василий, который сам является антикорректором.
— Она мешала всем, — спокойно сказал Цыганков. — Не знаю, как вам, это ваши дела, но она вмешалась уже в наши. Это она едва не сорвала стажировку. А она, между прочим, зарегистрированный антикорректор, вы обязаны были с ней работать. Так что из-за вашей халатности сорвана наша акция.
— Так едва или сорвана? — уточнил Савельев.
— Едва. Или сорвана. Игорь Юрьевич, ну как тут можно сказать определенно, если поехали не те люди, которых мы собирались поощрить этой поездкой?! — возмутился Цыганков. — Должны были поехать три ваших сотрудника и одно
— Мы с этим вопросом уже разобрались, — успокоил его Савельев.
— Но это еще не все. Мы сейчас проводим акцию “Политическая сознательность”. Это я уж сразу предупреждаю, чтоб потом вопросов не было. Филька сказал, что во избежание эксцессов покажет все материалы, все документы любому, кто предъявит ему удостоверение Службы и потребует отчета.
— Зачем это нам? — удивился Иосыч.
Цыганков подался вперед:
— Затем, что мы в результате этой акции планируем привлечь к сотрудничеству ориентировочно около тысячи молодых людей. И чтоб не было претензий, что мы запрещенные методы используем, мы и объявляем заранее о готовности к сотрудничеству. Так вот, акция эта — абсолютно законная. Она просчитана пословно, посекундно, чтоб нигде комар носа не подточил. Кто тут хорошо считает, прикиньте, каких бабок все это стоило. И какая ответственность на нас легла. А тут вылезает левый антикорректор — который ни вам, ни нам — и путает карты.
— Что-то не пойму, — нахмурился Савельев. — Орлова, насколько мне известно, имеет неплохие потенциальные возможности, это да. Но с ее характером размах исключен. Она ж руководствуется настолько мелочными мотивами, что ее в расчет можно попросту не брать. Как она вообще могла вам помешать?
— А вам не приходит в голову, что она со своей мелочностью способна уколоть в узловые точки? Именно в те, которые являются узловыми по нашему плану?
— Ну, если только так, — согласился Савельев.
— Еще не все. Ее блокировал я. Мало того, чтоб осадить ее надежно, я выходил в Поле. Ну, прыти ей поубавил. Жить будет, но тихо. Преступление, между прочим, потому что корректировка не была продиктована самообороной или жизненной необходимостью. И как быть? По закону — год тюрьмы. В лучшем случае условный срок. Но всяко — суд. А мне под суд сейчас нельзя, потому что акция, и я в числе ответственных. Вот и выходит, что мы пострадали из-за вашей халатности.
— Что скажешь? — Савельев посмотрел на Моравлина.
Тот уставился в стол:
— Ничего.
Савельев выжидающе посмотрел на Павла. Павел вспомнил, очень ярко вспомнил пятничную сцену. Рита шепчется с Олей, и видно, как начинает характерно мерцать воздух вокруг них. Видел, как обернулся Цыганков, будто его ударили. А Моравлин, между прочим, стоял ближе всех. И тоже все видел. Не мог не видеть. И положение у него было самое выгодное — точно за спиной у Оли. Он потом уже, когда Цыганков вмешался, попятился и сделал вид, будто только что подоспел. Но почему-то именно Моравлин даже пальцем не пошевелил.
Павел посмотрел на Цыганкова, осторожно, искоса. Цыганков почуял, ответил сторожким, напряженным взглядом. Цыганков тоже стал свидетелем явной, непростительной слабости Моравлина. Но выдавать не собирался.
— Да тут и говорить нечего, — сказал Павел. — Цыганков там ближе всех был. Я видел, да. Но опаздывал секунды на три. А Илюха вообще за моей спиной шел. Теоретически, конечно, мы могли закрыть весь сектор, но Цыганков сделал лучше. В общем, вот так.
Савельев, кажется, не поверил. Но спорить не стал.