Коррида

Зевако Мишель

Центурион поклонился и вышел.

Мгновение спустя он впустил в комнату Эль Тореро и незаметно удалился, тихо прикрыв за собой дверь.

Увидев Фаусту, Эль Тореро пришел в восхищение. Никогда прежде он не видел женщину столь совершенной красоты. Со свойственной ему грацией он глубоко поклонился принцессе, причем не из одного только почтения, но прежде всего для того, чтобы скрыть свое смятение.

Фауста не могла не заметить того впечатления, какое она произвела на молодого человека, и едва заметно улыбнулась. Именно этого она

и добивалась, к этому и стремилась. Так что теперь ей было за что похвалить себя.

Принцесса сразу отметила хорошие манеры юного тореадора, который держался с большим достоинством и тактом и не был ни робок, ни чрезмерно высокомерен. Его мужественная, строгая красота, изящество, слегка меланхоличная улыбка, прямой, открытый и вместе с тем какой-то удивительно нежный и простодушный взгляд, высокий лоб, несомненно, свидетельствовавший о незаурядности ума – короче, вся его внешность не могла не радовать взор. Он был среднего роста, но очень пропорционально и хорошо сложен; в нем угадывалась огромная физическая сила.

Фаусте понадобилось одно мгновение, чтобы заметить и оценить все это. Впрочем, принцесса ничем не выдала своего удовлетворения и только еле заметно кивнула, как бы еще раз одобряя придуманный ею план действий.

Итак, Фауста улыбалась, она была вполне довольна, мысленно говоря себе, что этот юноша сможет стать испанским государем, способным нравиться толпе, для которой видимость всегда заменяет реальность; кроме того, всегда находясь подле нее, Фаусты, он попросту не сумеет превратиться в ничтожество. Вдобавок его изящество и красота как нельзя лучше оттенят ее женское великолепие. Они будут прекрасно дополнять друг друга, будут тем, что называется «достойной парой».

Казалось, Эль Тореро не замечал столь пристального внимания к своей особе. Он держался очень свободно и уверенно, и это вполне устраивало Фаусту, для которой, впрочем, все вышеперечисленные достоинства дона Сезара были не очень-то важны, ибо она стремилась завоевать не сердце мужчины, каким бы привлекательным он ей ни казался, а корону, которую этот мужчина мог ей дать. И однако слишком уж она была женщиной, слишком любила красоту, чтобы не испытывать чувство удовлетворения при мысли, что ее венценосный супруг будет таким изящным, сильным и мужественным.

Кроме того, всегда приятнее обольщать мужчину, который тебе нравится, – дело в таком случае значительно облегчается.

А Фаусте предстояло не только обольстить юного принца, но и сделать это достаточно быстро; этого требовали ее замыслы.

Его любовь к Жиральде, разумеется, являла собой некое препятствие, но Фауста не привыкла отступать и всегда уверенно шла к своей цели. Любые вставшие на ее пути препятствия придавали ей лишь еще больше силы и настойчивости. Она любила бороться и побеждать.

Что же до Жиральды, то ее судьба была уже давно предрешена: Жиральда попросту исчезнет. Может, Эль Тореро и впрямь любил ее, но смерть цыганки вряд ли бы надолго огорчила его, так как

он был молод и наверняка честолюбив, а Фауста указала бы ему путь к испанской короне. Ему предстояло править королевством, может быть, – воевать и одерживать грандиозные победы. Какой бы человек сумел устоять перед таким великим соблазном?! Сколь сильными должны были бы быть любовь и горечь утраты, чтобы столь заманчивые перспективы не заставили навсегда отринуть прошлое?!

Фауста знала лишь одного человека, который был способен на это; звали его Пардальяном, и равных бы ему на этой грешной земле не нашлось.

Соблазнить Эль Тореро было делом нелегким, но далеко не невозможным. Фауста, будучи отличным знатоком человеческих душ, завораживающе-нежным голосом спросила:

– Так это вы – господин, которого все величают доном Сезаром или Эль Тореро?

Было что-то странное в этом ее «все величают».

– Да, это я, сударыня, – отвесив очередной поклон, отвечал юноша.

– Вы не знаете своего настоящего имени. Вы ничего не знаете о своем происхождении, о своих родных. Вы предполагаете, что появились на свет приблизительно двадцать два года назад, в Мадриде. Не так ли?

– Именно так, сударыня.

– Извините меня, милостивый государь, за мою нескромность. Мне необходимо было уточнить кое-какие детали во избежание серьезных недоразумений.

– О, прошу вас, не стесняйтесь. Если вам угодно, я могу сейчас же выйти на балкон и смею надеяться, что буду узнан толпой. Вы наверняка услышите голоса людей, называющих меня Тореро, ибо, как вы верно подметили, «так меня величают».

Он сказал это спокойно, без всякой задней мысли, искренне желая доказать правоту своих слов.

Так же спокойно, мягким движением руки она указала ему на стул, стоявший рядом с ее креслом; ясно было, что красавица вовсе не жаждет его появления на балконе.

– Прошу вас, садитесь.

Эль Тореро послушно сел. Фауста вновь с восхищением отметила его изысканные манеры и изящество. «В его жилах течет королевская кровь!.. Из этого мальчишки, тешащего праздную публику, я сделаю настоящего великого монарха», – думала она.

С площади доносились дикие вопли толпы. Осужденные приближались к месту казни, и севильцы выражали свои верноподданнические чувства:

– Смерть!.. Смерть еретикам!.. Король! Король! Да здравствует король!..

Но последние выкрики едва ли не терялись в море ненависти беснующейся толпы; нынче был праздник смерти, на котором полагалось публично проявлять жестокость.

Но даже крики фанатиков не могли заглушить голоса многих сотен монахов, поющих покаянные псалмы.

И над всем этим людским муравейником мрачно гудел зловещий колокол. Его звон сливался с гулом толпы, заунывным пением и выкриками «виват», все это вместе напоминало пчелиное гудение; казалось, рой пчел залетел в гостиную и очень мешал своим шумом Эль Тореро, не доставляя, впрочем, ни малейшего беспокойства Фаусте.