Космаец
Шрифт:
— Вы хотите меня разоружить?
— Да нет, что ты. Давай меняться. Я тебе дам в придачу еще голландский пулемет, — усатый взял автомат из рук Космайца, поднес его к губам и поцеловал. — Целую твои руки, дорогая моя Россия. Этим ты вызволяешь нас из беды.
Усатого окружили товарищи, десяток рук потянулся к нему. Каждому хотелось хотя бы потрогать автомат.
— Ну, герой, как ты решил, будем меняться? — улыбаясь большими зелеными глазами, спрашивал усач. — Я даю тебе кавалерийский карабин, который бьет без промаха в яблочко, да еще пулемет в придачу. Не будь скрягой.
—
— Нам дан приказ влиться в Первую пролетерскую дивизию. Мы ее ждем вот уже второй день.
— Дождались. Мы авангард.
— Ей-богу?.. Смотрите, товарищи, как бойцы вооружены. У всех автоматы, — усача все восхищало. — И у всех на звездах серп и молот. Ей-богу, это настоящие пролетеры.
— А вы откуда? — спросил Космаец, получив назад свой автомат.
— А мы, товарищ, Космайский партизанский отряд.
— Космайцы? Из Селишта у вас никого нет?
— Тут никого нет, а в отряде много.
— Петровича Михаила никто не знает?
— Драгана ихнего хорошо знаем… Мы с ним как раз вчера схлестнулись.
— Ушел от нас, сволочь, — хмуро сказал один из партизан.
— А ты, парень, откуда знаешь Петровича? — подозрительно опросил усатый.
— Как же не знать, он мне отец.
— Отец? — удивленно спросило несколько голосов.
— Погоди, погоди, да разве ты жив? Бедный старик, схоронил тебя еще два года назад и памятник поставил… Только братец твой всю семью опозорил.
Космайцу неприятно было слушать разговоры о брате, он стоял, терзаемый внутренними муками, и, как на суде, с тяжестью на душе выслушивал приговор, который выносили его брату земляки. Поэтому он обрадовался приближению командира батальона и воспользовался случаем, чтобы перевести разговор.
— Вон командир батальона, поручник Павлович, вы с ним можете решить вопрос, куда явиться, — сказал Космаец усатому.
Командир был в сероватой русской шинели. На шее у него висел бинокль, перетянутый портупеей с револьвером, он походил на кадрового офицера. Высокий, стройный, он гордо сидел в седле, и лицо, и вся его фигура дышали жизнью.
— Ну, ты уже встретился со своими космайцами? — подскакав ближе и поздоровавшись с незнакомцами, спросил поручник Космайца и повернулся к усатому, которого он, вероятно, принял за командира местного отряда. — Вы командир партизан?
— Да, я, — ответил тот, вытягиваясь по-солдатски.
— Очень хорошо. — Павлович протянул ему руку, они поздоровались. — А я командир Первого пролетерского батальона… Я получил телеграмму из бригады, распределить вас сразу же, как мы встретимся. В моем батальоне остается только один взвод, остальные переходят в распоряжение бригады. Вы назначены политкомиссаром в наш батальон.
— Политкомиссаром? — удивился усатый. — Почему мне оказана такая честь?.. Нет, брат, это невероятно — политкомиссаром в пролетерский батальон.
— На войне невероятно только одно — за день победить врага, — заметил поручник и продолжал: — Одно отделение с санитаркой передайте в роту товарищу Космайцу, да найдите дельного парня ему в заместители.
— Для этого подойдет Симич — командир взвода разведки. —
Перед Космайцем стоял круглощекий юноша среднего роста с озорными глазами, поблескивающими из-под густых пшеничных бровей. Одет он был в недичевский мундир и крестьянские опанки. На желтом ремне висел длинный маузер в деревянной кобуре, за тот же пояс были заткнуты, как кинжалы, две немецкие гранаты с деревянными рукоятками.
— Пойду к вам в заместители, если обещаете дать мне русский автомат, — упрямо заявил Симич и, увидев на рукавах куртки Космайца звезды, спросил: — Вы в чине потпоручника? Автомат гарантируете, товарищ потпоручник?
— Два получишь, если хватит сил носить. Не такие уже мы бедные, чтобы не могли вооружить заместителя командира роты, — пошутил Космаец.
— У вас их так много?
— Для тебя найдем.
За деревней, на обочине канавы, отдыхала рота. Вместе с пролетерами сидели местные партизаны, большинство их — в крестьянских гунях, опанках, а некоторые даже в соломенных шляпах. Встретились они так, словно были знакомы уже не один год, рассказывали друг другу о боях и дружно уничтожали хлеб с салом. Кое-кто, запрокинув голову, опорожнял содержимое солдатских фляжек. На поваленном телеграфном столбе, лежавшем у дороги, Космаец увидел смуглую молодую девушку в черном городском костюме, перетянутом ремнем. На узкие худые плечи и на спину падали черные густые волосы, мягко обрамлявшие тонкое продолговатое лицо. Верхняя губа с одной стороны была чуть-чуть приподнята, открывая золотой зуб, от этого казалось, что девушка презрительно улыбается. На ногах у нее были дырявые туфли, сквозь дыры выглядывали посиневшие пальцы. Через плечо висела плотно набитая сумка от немецкого противогаза. Держа в одной руке круглое зеркальце, другой она разглаживала невидимые морщины на высоком лбу. Ни лицом, ни одеждой девушка не напоминала партизанок, которые прошли кровавыми дорогами войны.
— Десанка, ты с первым отделением переходишь в роту к пролетерам, — увидев девушку, приказал Симич.
— Не «ты», а «вы», товарищ взводный, — возразила девушка и прищурившись взглянула на него.
— Во-первых, не «товарищ взводный», а «товарищ заместитель командира роты», а во-вторых, запомни, что все партизаны равны, и позабудь свое городское «вы».
— С каких это пор партизаны уничтожили культуру? — поинтересовалась Десанка, неторопливо встала, поправила юбку и спрятала зеркало в карман жакета.
— Побереги свою культуру для университета.
Десанка улыбнулась и бросила кокетливый взгляд на Космайца.
— Как вы думаете, товарищ, нужна партизанам культура?
— Она нужна партизанам так же, как тебе хорошая палка, — ответил Космаец в тон вопросу.
— Товарищ Симич, скажите своему товарищу, что он мне очень нравится, — усмехнулась Десанка. — Готова дожидаться ответа до конца войны.
Десанка вскинула голову и тряхнула волосами. Смеясь, она исчезла среди бойцов, оставляя за собой тень чудесной красоты, которая делает людей лучше и веселее.