Космаец
Шрифт:
Космаец и Стева поспешили в свои взводы.
Комиссар не успел сделать и нескольких шагов, как заметил группу бойцов, которые, прячась за деревьями, отступали к кирпичному заводу.
— Стой! Назад! — закричал комиссар и, выхватив револьвер из кобуры, поспешил им наперерез.
Бойцы остановились, не обращая внимания на взрывы, и застыли как статуи. Сейчас они испуганно смотрели на дуло револьвера комиссара.
— В чем дело, товарищи?
Увидев покорность бойцов, комиссар спрятал револьвер. — Почему вы оставили позицию? Где ваше оружие?
— Товарищ комиссар, мы сейчас… только Шустера вынесем… Он из нашей деревни, — набравшись храбрости, выпалил
— А что с ним?
— По ногам его зацепило.
Шустер, который так рвался к пулемету, сейчас лежал на холодной земле и скрипел зубами.
— Одного человека хватит. — Комиссар выбрал парня покрепче и приказал: — Ты, товарищ, отнеси раненого в санчасть и сейчас же возвращайся. А остальные марш на позицию!
Бойцы, отброшенные гигантской пружиной — приказом комиссара, — кинулись назад.
— Смотрите, если еще раз бросите оружие, не сносить вам головы, — крикнул им вслед комиссар и сам побежал за ними.
На опушке леса, под толстым дубом, лежал пулемет Шустера с торчащими в небо сошками. Невдалеке от него за деревом прятался Джока, назначенный помощником. В стороне валялся подсумок с патронами.
— Кто тебе разрешил бросать патроны? — рассерженно крикнул ему комиссар.
— Раз нет пулеметчика, на что мне патроны, — осклабился Джока, показывая свой кабаний профиль.
— Я пулеметчик, — ответил ему Стева и лег за пулемет, — дай мне ленту.
Гитлеровцы ожесточенно обстреливали партизанские позиции. Пулеметы захлебывались. Винтовки изрыгали смерть. Артиллерия незаметно перебросила свой огонь куда-то в глубь леса, и вражеские пехотинцы пошли в атаку. Тысячи пуль зажужжали над Стевиной головой. Он даже не почувствовал, как пуля сорвала у него шайкачу. Указательный палец лежал на гашетке, и в предрассветной мгле было видно, как впереди падают немцы, но разрывы в их стрелковой цепи быстро заполнялись, словно солдаты выходили на помощь из земли.
Разъяренная пехота приближалась с бешеной быстротой. Все громче доносились торопливые звуки чужой лающей речи. Стева ничего не чувствовал, он бил длинными непрерывными очередями, и когда у него, из коробки выскочила пустая раскаленная лента, он протянул руку за следующей лентой, но помощника рядом с ним не оказалось. Только теперь комиссар заметил, что остался совершенно один, под самыми дулами раскаленных пулеметов. Его бойцы отходили в лес, он видел только их спины. Пули пели свою печальную песню, сбивали ветки и обдирали кору с деревьев.
— Стойте, стойте, — кричал комиссар, — пятясь назад. На небольшой площадке у печи для обжига кирпичей он увидел Джоку, который спешил укрыться за сушильней. А там стоял Штефек с револьвером в руке и останавливал бойцов, заставляя их занять оборону, но это ему плохо удавалось.
— Стой, сволочь, — гневно крикнул Стева, догнав Дачича, — иди сюда… Дай ленту. За мной!
Стева побежал и остановился у высокой кирпичной трубы, в которой зияло несколько дыр, пробитых снарядами. Вход в трубу был открыт. Комиссар втолкнул туда Джоку и вбежал сам. Под ногами звенели пустые гильзы. В трубе у каждого отверстия торчали перекрещенные доски. На железной лестнице висели пустые заржавевшие ленты. Стева ловко поднялся по скобам внутри трубы и остановился у первого отверстия на высоте пяти — шести метров от земли. Отсюда было видно, как внизу, ползали голубые шинели. Он быстро устроился на досках и дал очередь из пулемета по немецкой пехоте, которая подошла довольно близко к трубе. Несколько минут он стрелял без помех, но скоро его заметили, и над ним засвистели пули. Внизу
Партизаны, которых поливал свинцовый дождь, дрогнули и отступили от кирпичной печи, теперь они выпустили из рук инициативу, а отступая, теряли людей.
— Спустись вниз, запри дверь, — приказал комиссар Дачичу, — и если немцы сюда полезут, защищай вход.
Немцы бросили в бой все свои резервы, им необходимо было прорвать кольцо и выбраться из него. Не обращая внимания на смертоносный огонь Стевиного пулемета, они, как безумные, пробежали мимо трубы и скрылись за ней, там огонь пулемета не доставал их. И только когда поле перед трубой опустело, Стева позвал Дачича. Ответа не было. Он подумал, что Дачич не успел закрыть дверь и попал в руки к немцам, быстро спустился вниз к выходу. Дверь была закрыта с наружной стороны. Холодок пробежал у него по спине. Он налег на дверь, хотел ее открыть, но она не поддавалась. Что-то тяжелое давило на нее с той стороны. Комиссар только теперь понял, какую ошибку совершил, забравшись в эту трубу. Он попал в западню. Ему не оставалось ничего другого, как подняться наверх, к пулемету, и ждать возвращения своих или наступления темноты.
Он вяло поднимался по скобам. Руки и ноги с трудом повиновались ему. Оказавшись снова у пулемета, он обнаружил, что Дачич унес почти все патроны. У него осталось всего штук сто патронов для пулемета, столько же для автомата и кое-что для пистолета. Он сможет продержаться целый день, если только они не ворвутся через дверь в трубу.
Из леса выкатилось несколько грузовиков, наполненных солдатами. Они соскочили с машин и принялись устанавливать миномет. Две машины остановились перед входом в трубу, а через несколько минут Стева увидел немцев внизу, в широкой части трубы, и сердце у него похолодело.
Когда все машины были разгружены, Стева отстегнул кобуру револьвера, взял автомат на грудь и опустился вниз, в надежде найти патроны и закрыть дверь изнутри, но патронов для пулемета не было, а дверь не закрывалась. И сам не зная, зачем он это делает, он взвалил на спину ящик с минами. Когда он добрался до своего места, минометы уже открыли огонь по партизанам. Стеву всего трясло. Сейчас от этих мин гибнут его товарищи. Черт знает, одна из них может угодить и в Космайца… Хорошо Здравкице, оставшейся в тылу. Она хоть не видит, что здесь творится… Он прижал к плечу приклад пулемета и не спеша нажал на гашетку. Сразу же у миномета свалились несколько скошенных фашистов. Еще очередь, еще. В этот момент над его головой засвистели пули. Пыль от разбитого кирпича запорошила глаза, зазвенело железо.
Прекращение огня немцы объяснили его гибелью и опять заняли свои места у миномета.
«Ну, погодите, сволочи… — подумал Стева и выдвинул вперед автомат. — Рано вы празднуете мою смерть».
Лежа на помосте, комиссар высунулся в отверстие в трубе так, что голова была уже снаружи, и открыл прицельный огонь. Вероятно, пуля угодила в мину. На позиции рявкнул взрыв. Немцы падают, чтобы больше не подняться. И опять около него запели пули. Одна клюнула в плечо. Левая рука повисла, чуть не уронив оружие. Осколки кирпича били его по голове. Дуэль с полусотней разъяренных фашистов длилась больше получаса. По звукам выстрелов Стева решил, что партизаны остановили натиск немецкой пехоты. Винтовки, били все время на одном расстоянии. Он надеялся, что скоро к нему подоспеет помощь, но никого не было, а боеприпасы таяли: так уходит вода из пробитой бочки.