Космаец
Шрифт:
— О, вот теперь я вижу, что имею дело с настоящим комиссаром, — пошутил Космаец.
— Завтра, если ничто не помешает, я должна провести занятие с коммунистами. Комиссар дал мне эту книгу, чтобы я проработала ее с товарищами.
Катица лежала на кровати, опираясь локтем на подушку, в которой мягко шуршали кукурузные листья. Круглые белые плечи виднелись из-под грубого рядна, одна рука с длинным шрамом от пули лежала поверх покрывала.
Космаец подошел ближе к девушке. Она почувствовала, что ей угрожает, и, быстро вытащив из-под подушка квадратную книгу без обложки, протянула ему и сказала:
— Не мешай мне. Вот возьми и прочти.
…Давно прошла полночь. В селе заголосили первые петухи. Издалека послышалось глухое бормотание
X
Утро проснулось, наполненное песнями. Грязные дороги были забиты солдатами и крестьянами. Все были настроены торжественно. Даже солнце поднималось из-за гор, светя чистым пламенем, как свеча, воткнутая в тарелку с кутьей. Ночной дождь дочиста промыл небо, поднял его над горизонтом и подсинил тонкой голубизной. Только далекие горы еще прятались в молочном тумане.
Изо всех дворов и переулков вытягивались партизанские колонны: взводы, роты, батальоны — все они вливались в один поток, в одну могучую живую реку, которая, как в половодье, катилась вперед по дороге. Всюду, взобравшись на заборы, галдела детвора, у ворот стояли старики с бутылями вина; девушки, хорошенькие космайчанки, как невесты, разукрашенные цветами, улыбались парням и бросали им из окон белые осенние розы, посылали горячие воздушные поцелуи.
Всюду звенели песни. Каждый боец, каждая рота, каждая бригада имели свою любимую, рожденную в боях, партизанскую песню.
На Космае у могилы могила, Ходит мать, ищет сына милого, —пели бойцы Космайской бригады.
О, весенние майские зори, Мать любимая, Черногория, Мы сыны твоих гор скалистых И защитники славы чистой… —не отставали от космайцев бойцы пролетерской Черногорской роты.
Шире коло, Шире круг, Стань теснее к другу друг, Шире коло, Шире круг, Завертелось все вокруг.Боснийцы не только пели, они кружились в широком коло, перекрикивая один другого, то сбиваясь в тесную кучку, то разлетаясь, как птицы, во всю ширину дороги.
С Дона, с Волги и Урала Поднялась, затрепетала, На шайкачах засияла Красная Звезда.С этой песней Первый пролетерский батальон вступил на широкую поляну, так плотно окруженную густым лесом, что поляна казалась спрятанной в корзине. Земли на ней уже не было видно. Каждый свободный клочок занимали солдаты. Если бы сверху бросить орех, он упал бы не на землю, а на людей или лошадей. Но ряды становились еще теснее. Батальон едва протиснулся и занял клочок еще свободной земли перед трибуной. Трибуна была сделана из нескольких составленных вместе телег, украшенных еловыми ветвями и флагами.
Со всех сторон к поляне подходили колонны и растворялись в ней, как волны реки, впадающей в море. Шли боевые отряды, обозы, санчасти, длинные вереницы коноводов; артиллеристы сидели на стволах орудий; незаметно подходили местные партизанские группы. Это они взрывали мосты и вражеские эшелоны, по-кошачьи пробирались в города, снимали часовых, убивали офицеров, жгли склады… У леса дымили кухни, стучали топоры, ржали лошади. С другой стороны трибуны стояло несколько
Космаец еще никогда в жизни не видел такой огромной силы. Танки, противотанковые орудия, гаубицы, тяжелые минометы, броневики и автомобили, тысячи солдат, сотни нагруженных лошадей, бесчисленное количество телег — все стоит и ждет одного заповедного слова — вперед.
На деревьях, как воробьи, расселись ребятишки. Среди бойцов снуют крестьяне, многие еще в гунях, они ищут свои части. Перед трибуной стоят люди постарше со скрещенными на груди руками, с обнаженными головами, с высохшими лицами, запавшими глазами. Они здороваются с представителями окружного комитета. Все знакомы. Все подпольщики. Пожилой мужчина с пепельной бородой сосредоточенно посасывает погасшую трубку и всматривается в тесные ряды пролетеров, словно ищет кого-то. Погоди, погоди-ка, его лицо знакомо Космайцу. Раде напрягает память, и ему вспоминается сорок первый год. Поражение в Сербии и отступление в Боснию. Да ведь это же их проводник, что вел через заваленный снегом Рудник. И вот куда он теперь пришел, куда привел их.
— И откуда только собралась такая армия? — Катица поднимается на цыпочки и до боли вытягивает шею, она поворачивается во все стороны и видит вокруг море голов.
— Ты помнишь, сколько нас было, когда нашей бригаде вручили знамя? — спрашивает ее Штефек.
— Все мы тогда помещались в одной деревенской школе.
— А теперь нам и на такой поляне тесно.
— Ничего, будет еще теснее.
— А сколько нас?
— Нас и русских двести миллионов, — улыбается Звонара.
Отдельные голоса терялись в общем гуле толпы. Шум сделался невыносимым и смолк только тогда, когда на трибуну поднялись несколько человек, одетых в перетянутые желтыми ремнями простые солдатские куртки с широкими желтыми нашивками на рукавах, в хромовых сапогах. Среди них пестрели крестьянские гуни, женские платья… И поле ответило рокотом, похожим на глухую артиллерийскую канонаду.
— Да здравствует Красная Армия! — раздался чей-то голос и сразу потонул в буре голосов, которая поднялась над толпой и полетела вверх по ущелью, к Космаю, и вниз, по узкой равнине, на восток, навстречу братьям русским.
— Товарищи, братья и сестры, бойцы и командиры, разрешите мне поздравить вас с этим торжественным днем — наши части выступают на соединение с Красной Армией…
Все вздрогнуло, будто раскололась земля. На холмике за селом загремели залпы трофейных пушек, передовые охранения открыли огонь из пулеметов, в лесу ахнула дюжина гранат.
— Разрешите мне сообщить вам, — когда утихли возбужденные голоса, продолжал оратор с трибуны, — вчера в шесть часов части правого фланга нашего корпуса встретились с войсками Красной…
— Ура!.. Вперед на встречу с русскими, — к небу опять поднялся могучий вал голосов. — Ура-а-а!..
— Дорогие братья, мы долго ожидали этого торжественного дня. Мы ждали его, как узник — свободу, как озябшие — солнце, а голодный — кусок хлеба. Мы пробивались сквозь трудности, неся в сердцах надежду. Мы умирали на штыках, не закончив слова, мы дрогли от холода и умирали от голода… Самые любимые товарищи остались на каменистых скалах Ловчена и Игмана, в Динарских лесах и в снегах Старой Планины. Наш народ никогда не забудет Козару и Сутеску, как не забудет он Крагуевац, Баницу и Ясеновац [52] . История вечно будет помнить этот день, будет помнить братьев с востока, советских солдат, которые на своих плечах принесли нам солнечный свет свободы…
52
Крагуевац, Баница, Ясеновац — места, где были немецкие концлагери.