Костер
Шрифт:
Хозяин с Прокопом настоящими выпивохами не были по болезни. Перед ужином Илья принял ложечку соды, и пастух попросил его поделиться снадобьем.
— Мы с Ильей Антонычем, — объяснил он, — одной бригады. — Он — ох, и я с ним — ох-ох! Сам-то я ничего, в силе, а нутро у меня крутит дюже.
Но болезни болезнями, а взявшись пить, они друг другу уступать не хотели. После здравицы за Лидию пир достиг черты, с которой идти ему было либо вширь, либо на спад, как половодью, поднявшемуся до красной отметины на мерке — либо дальше в разлив, либо назад, на межень. У Ильи отлегло было от сердца, когда перестали
— Откушайте, гости дорогие. Живот крепше, так на сердце легше! — и чуть не звонче Прокопа возгласила, что уж теперь, под поросятинку, самый раз обмыть Чернавушке копыта.
— Одно к одному! Приплела поросятину! — буркнул Илья.
Но слово сказалось, не выпить он не мог, и пить нельзя было в полмеры. Лидия попросила себе портвейна, Матвей налил. Отхлебнув и облизываясь, она сказала с умилением:
— Вернусь домой, доложу братцу твоему, Илья Антоныч, про все как есть. Уж как, скажу, хорошо потчевали в гостях! За три праздника враз!
— Насчитала! И за один праздник не выпила, а хочешь на трех сидеть… — обиделся Илья.
— Отчего не выпить, когда что по вкусу? Вот за доброе здоровье племянничка! Спасибо вам, Матвей Ильич, на угощении, за сладкое винцо спасибо. Кабы не дареная ваша бутылочка, нечем было бы и полакомиться!
Она чокнулась с Матвеем, умеючи выцедила до дна стаканчик, зажмурилась и потом встряхнулась всем телом, словно ее пробрал холод.
— Так бы и не отрывалась! — сказала она, в то время как все глядели на нее, выжидая, что дальше.
И тут она осмелела. Выбрав и подцепив на вилку кусок жареного, она заиграла прыткими глазами, всех озирая, каждому показывая, что знает себе цену и уверена, что лицом эка уж смазлива!
— А закусить можно своей поросятинкой, — спела она, расплываясь в улыбке.
— Отчегой-то твоей? — словно не дыша, спросила Мавра. — У себя дома ты, что ль?
— Дома не дома, а поросеночек зажарен мой.
— С какой стати он твой, когда он из моей печки вынутый? — повторила хозяйка.
— Про печку не говорю. Твоя была, твоя останется. А поросяти изволь откушать мово собственного. На здоровьице. Мы не жадные!
Лидия медленно развернула руки и покивала Мавре с издевчивым радушием.
Мавра оглянулась на мужа, ища то ли заступничества от обиды, то ли согласия на отпор обидчице. Но он, будто окостенев, смотрел в свою тарелку, и только скулы острее выпятились на худом, помутневшем его лице.
— Ты что, Лида Харитоновна, вздумала изгаляться над нами? — вызывающе спросила Мавра.
— На что это мне изгаляться? Правда глаза колет. Муженек-то твой помалкивает. Да и ты знаешь, о каком деле разговор. Посулили двух поросят за пригон Чернавки, а пригнала, заглянула в свиной хлев — матку сосет всего один. Накануне, как мне прийти, было два, да под вечер одного зарезали, опалили, паленый дух еще не выдохся — нос-то не обманет! Я к Илье Антонычу: как же, говорю, это выходит? Обещал двух, а оставил всего только…
— Постой трещать, — вдруг осадил Илья. — Я тебе
— Пара-то моя оставалась! Троих отдал, пара моя! — крикнула Лидия.
— Так я разве отказываюсь? Одного забирай сейчас, а другого — с нового опороса.
— Лови ветер в поле! Только бы выпроводить меня со двора, а там до тебя не докликаешься. Полжизни ушло, покуда Степан из тебя долг выколачивал после раздела. Накланялись за кровное свое-то имение!
С неожиданным смехом вскрикнул Прокоп:
— Да как ты, мать, за один раз пару поросят унести хочешь? В мешок, что ль, обоих сунешь?
— Мое дело, как унесу. А твое — скот пасти да лапти плести! Командир нашелся!
— Это ты тут раскомандовалась, стыда у тебя нету! — звонко вступилась Мавра.
Но едва вылетело у хозяйки слово о стыде, как на нее обрушила свой ответный перезвон Лидия, попрекая, что это у ней, у Мавры, стыда нет, ни совести. И потом взялись перебивать женщин Прокоп с Ильею, и уже никто ничего не хотел слушать, а нес только свое. Голоса подымались выше, выше, и видно было, как от грозного пристукиванья кулаков да ладоней по столешнице вздрагивали недоеденные куски холодного в миске и рябью подергивался в бутылке портвейн.
Матвей сидел бледный.
Когда, в начале ужина, еще говорилось трезво, ему стало скучновато после своего успеха рассказчика. В мерклом свете лампы лица казались одинаково усталыми. Здравицы звучали лениво. У одного Антоши звездились пылким огоньком глаза, выжидавшие, наполнят ли ему чем-нибудь стаканчик. Выпив с Антоном и любуясь его оживлением, Матвей сам почувствовал удовольствие и начал с интересом вникать в разговор. Он вспомнил, о чем ему с глазу на глаз наговорила о Лидии мачеха. Получалось как по писаному: пока не захмелели, толковали намеками, а едва затуманило хмеле разум — все, что скрывалось за подковыками, вылезло наружу. Ссора сделалась явной. Матвей, которого только было начали забавлять крикливые перекоры, нежданно испугался шума, как в поножовщине пугается сторонний человек, поняв, что, не разойми он драчунов, они перережут друг другу горло. Антон прижался к нему, и он накрепко обнял его.
Спорщики, не переставая кричать, все больше путались в своих доводах, запутывались в чужих. Мавра срамила Лидию тем, что она расчуфырилась, как барыня, и обзывала ее задерихой. Илья твердил, что договаривался с братом и перед одним братом в ответе. Лидия поспевала и напасть и огрызнуться. Напомнила опять, будто при разделе братьев Илья оттягал у Степана целиком всю отцову ковригу и расселся хозяином, а ведь как был полудворком, так и остался. Илья требовал ответить — коли он полудворок, то чего ж Степан в жизни не платил ни податей, ни налогов, ежели считает полдвора своим? Прокоп клялся, что был свидетелем полюбовного раздела братьев, а чтоб на веригинском дворе висели какие долги — никогда не слыхал и слыхом. Лидия снова начинала выкрикивать о своих набойках, которые она как есть все сбила, и вопрошала, не ей ли теперь вместо Ильи выкладывать за чаевые, уплаченные Степаном в поезде кондуктору с бригадой за даровой провоз коровы?