Костер
Шрифт:
— Тебе лишь бы поболе рубликов вымозжить из нас, жила! — бранилась Мавра.
— Молчи ты, артачка, нету на тебе креста! — отмахивалась от нее Лидия и опять наскакивала на хозяина, кричала, что недаром Степан всегда ей говорил — захотела, дескать, от кузнеца угольев! Вот она и видит, чего стоят посулы деверя любезного, Ильи Антоныча, как с него получать долги.
Прокоп умаялся от раздора, вздумал помочь примирению.
— И что вы межа себе зассорились? — качал он горестно головой. — Бросьте, добрые люди, розниться. Поладить пора по-хорошему.
Но
— Все прибедняешься, гундишь казанской сиротой, — тараторила без передышки Лидия. — А чего плакаться-то? Кабы беден был, одним духом не отвалил бы две тыщи за корову. Не мать сыру-землю пашешь. В лавке служишь.
— А что мне с того, что в лавке? Долги за меня сельпо не заплатит.
— Кто в лавке работает, у того карман не пустует!
Илья вдруг толкнул стол, поднялся. Оттого что голова его осветилась под лампой ярче, виден стал забелевший взгляд с остановленными на Лидии горячими бисеринами зрачков. Он покусывал нижнюю губу. Пальцы упиравшихся в столешницу кулаков дергались, натягивая сборки прихваченной скатерти.
Стало внезапно тихо, и слова его, выпущенные через зубы, были тоже тихи:
— Ты что, вором меня обзываешь?
— Никак я тебя не обзывала, — осекшись, ответила Лидия, — с чего ты взял?
Она принялась отрывисто оглаживать, обирать на груди кофточку, точно стряхивая с себя все, чем могли бы ее упрекнуть, и показывая, что она чиста и невинна.
— Хочешь, чтоб я накрал да тебе отдал, — по-прежнему сквозь зубы выговорил Илья.
— Мне все одно, где ты возьмешь. Я за свое страдаю. Быстро вскочила Мавра:
— Ах, тебе все одно?!
Она подбоченилась — локти вперед, голову к одному плечу и кверху брови. Наверно, такой вывернутой казалась ей противница, и для полноты сходства она еще и прижмурилась, свысока рассматривая невестку. Но та тотчас передразнила ее, уткнув в бока руки и, как танцорка, резкой вздержкой распрямив стан.
— Не на пугливую напала, голубушка, — сказала она без спеха.
— Такую, как ты, знамо, не напугаешь. Ославить двор наш задумала, щура!
— Бранью права не будешь, — нарочно сощурилась Лидия.
Мавра отшвырнула ногой табуретку, с угрозой нагнулась над столом.
— Ворами нас выставляешь?
Тогда вскочила Лидия.
— Ты что меня весь день хулишь да виноватишь? Моя разве вина, что Илья твой обманщик?
— Ой, нехорошо! Ой, срамота! — вздыхая, тронул ее локоть засуетившийся Прокоп.
Она наотмашь толкнула его руку.
— У себя дома, что ль, размахалась? — крикнула Мавра.
Лидия, стараясь выбраться к ней из своего угла, попробовала отстранить Антона, прижавшегося к брату.
— Ребенка мово толкать? — проголосила Мавра и потянулась рукою к Лидии, которая вмиг перехватила и начала выкручивать ее пальцы.
— Ты драться? Ты драться? — будто наперегонки бормотали, едва не задыхаясь, обе невестки.
Прокоп торопливо вытянул из-под боровшихся над столом рук бутылку с портвейном, переставил ее подальше.
Антон
— Мама, не надо! Маманя моя! Мама!
Пронзительный его голосок встряхнул отца, окоченело стоявшего, пока женщины бранились.
Он ступил одним крепким шагом к Мавре и, снизу подцепив ее запястье, рывком высвободил женину руку из хватких пальцев Лидии. Глаз он не спускал с нее, оттесняя от стола и загораживая собою жену с сыном.
В тот момент, как он разнимал драчух, поднялся Матвей. Все время молчавший, он и тут, стоя вплотную перед Лидией, как будто не собирался ничего сказать. Только уже не оставалось на его лице следа красок, и губы стали меловыми, и по всему лбу белым песком высветился пот. У Лидии еще ходили руки, не терпелось дать им волю, и хоть страшновато было лезть в задор против (не в сравненье со стариками) крепыша Матвея, она все-таки попробовала отпихнуть его на место. Но он взял ее повыше локтя одной рукой, слегка качнул к столу, потом к стенке и аккуратно посадил в угол, в котором началась и протекала для нее бурная вечеря.
Она воскликнула в самом искреннем изумлении:
— Стало, и ты заодно со всей шайкой?
Но он, продолжая недвижимо стоять, раскрыл наконец рот. В том неохотно-вежливом спокойствии, с каким рассерженный московский милиционер говорит с провинившимся шофером, он сказал:
— Давайте, тетенька, не будем! Довольно вы подпортили компанию. Кончать пора, вот что.
— Бьют… бью-ут! — вдруг завопила Лидия и, так же вдруг оборвав истошный вопль, спрятала в ладони лицо и расплакалась. Не опуская рук, она медленно встала. Матвей дал дорогу, и никто не мешал ей, когда она пошла горницей к двери. Шагнув в сени, она остановилась и — словно не было никаких слез — отрезала:
— Чтоб вам от коровы столько удоя, сколько я от вас добра видала!
Слышно было, как она протопала в клеть и грохнулась на отведенную ей железную кровать.
— Типун тебе на язык, злыдня! — погрозила Мавра, наскоро приглаживая волосы себе и тут же гладя по голове Антона. — И на дите наскакивает, бесстыдница…
Вновь расселись все по своим местам, то поругивая Лидию, то успокаивая друг друга. Одно могло утишить жестокое волнение — хмельная чарочка. Да и жареное стояло почти нетронуто. Разлили, выпили, стали молча жевать, больше и больше входя во вкус. Мир благодатно опустился над хлебом-солью, избяное тепло окутало всех тихою лаской, спиртной жарок живее побежал по жилкам.
Прокоп, хвативший серьезного ерша из водочки с портвейном, причмокивая, радостно заговорил:
— А то еще есть така водка, зовут ее кашинской. В Кашине, значит, городе фабрикуется. Так, говорят, самый что ни есть нехрещеный пьянчуга не выпьет без упаси господи!
Развеселились, начали обсуждать, не полезнее ли для здоровья самогон и не так ли надо смотреть на это дело, что хотя оно Советской властью правильно запрещается, однако для крестьянского двора много экономнее. Прокоп возразил: