Костер
Шрифт:
Кругленький гость, выглядывая из-за цветов на кабинетном рояле, крякнул, прикрыл, а потом выпучил светлые, как бумага, добрые глаза.
Юлия Павловна, смеясь и в то же время показывая неудержимый интерес к рыбцу, выбежала из столовой.
Худая дама взяла в ладони лицо Александра Владимировича, как берут ребенка, когда хотят сказать, что готовы от любви его съесть, поцеловала в лоб, сказала проникновенно-тихо, с большими паузами:
— Неизменный. Всегда неизменный. Как это хорошо.
— Да… эти дни… — тоже тихо сказал Александр Владимирович и задержался в наклоненной позе.
Любовь Аркадьевна Доросткова, актриса известного московского театра, немолодая, отличной сценической репутации, давно дружила с Пастуховым. Они встречались редко, как многие москвичи, даже обитающие по соседству, но каждый раз, встретившись, переживали минуту растроганности. Александр Владимирович глядел в умные, подведенные карандашом глаза Доростковой, а Любовь Аркадьевна — в глаза Пастухова, — оба с тоскливо-нежным выражением, будто говорили: вот ведь безжалостная жизнь, — мешает нам видеть друг друга каждый день!
Пока они здоровались, муж Любови Аркадьевны, режиссер Захар Григорьевич Торбин — вечный рыцарь, отпечаток вкусов и лепщик славы жены, — стоял около нее с неподвижно простертыми руками и молитвенной улыбкой. Застывший его жест почти пел за него: приди, приди ко мне скорее, иначе сердце мое не выдержит этого беззвучного экстаза ожиданья!
Пастухов наконец вошел в раскрытые режиссерские объятия и сам обнял Захара Григорьевича.
— Сто лет вам жить, милый наш друг, — проговорил Торбин.
Голос его тремолировал, слеза накоплялась у переносья.
— Какой, значит, он? Абсолютный чемпион мира? А? — спрашивал кругленький гость, выбираясь из-за рояля.
— Ты уж крякнул, Карп Романыч! Не терпится! — баском заметила его супруга, Муза Ивановна Ергакова, женщина рубенсовских красок. Взгляд ее выразил насмешку и утомленность — соединение нередкое у людей, которые для разнообразия супружеской жизни ничего друг другу не спускают.
— А почему я должен терпеть, а?! — задорно вопросил Ергаков. — Ради кого было сражаться в «Гастрономе»? А? Правда? А? Терять пуговицы, а?
Он тряс хозяину руку, а другой рукой толкал в локоть подошедшего доктора Нелидова, и все не переставал вопрошать, выпучивая свои бумажные глаза на жену, на Пастухова, на доктора:
— Кому предназначается этот самый чемпион мира? Дорогим гостям? А разве я не дорогой гость, а? Почему же не крякнуть, а?
— Подождал бы акать, пока не выпил, — сказала Муза Ивановна пренебрежительно.
— А в предвкушении нельзя? Ну, поздравляю, дорогой, а? Какой у тебя нынче юбилей? По-моему, подбирается к шестидесяти, а?
— Перестань толкаться, — сказал доктор.
Пастухов глядел на Нелидова
— Что, спорщик? Выставляй шампанское, — сказал он с добродушной усмешкой и хмыкнул в нос.
Доктор вынул платок, прогладил длинные, как усы, брови, — все словно обдумывая ответ.
— Постараюсь расплатиться. Если не успею — считай за мной. Завтра я — в военкомат.
Пастухов отступил на шаг.
— Вы проиграли пари, доктор? — спросила Муза Ивановна.
— Вас берут в армию? — почти в голос с ней, но беспокойнее, спросила Доросткова.
— О чем пари? — настойчиво повторила Ергакова.
— Тебя забирают, Леонтий? — негромко выговорил Пастухов.
— Да, третий раз надеваю военный китель.
— Но ведь на войне нужны хирурги. Разве вы хирург? — спросила Доросткова.
— Десять лет вы у нас в театре, и мы всегда считали вас терапевтом, — добавил ее муж, — а вы хирург?
— Volens nolens, — сказал доктор.
— Он главным образом мичуринец, — улыбнулся Ергаков и снова толкнул доктора в локоть.
— Он не хирург и не мичуринец, он — невежа, — сказала Муза Ивановна. — Почему вы не отвечаете, Леонтий Васильевич, какое пари вы держали?
— Сколько ты выставляешь? — спросил Ергаков.
— Не примазывайся, — заметила ему Муза Ивановна.
— Да, черт возьми, пари! — вздохнул Пастухов и тяжело провел ладонью по лицу. — Я честно хотел бы тыщу раз проиграть, чем этот один раз выиграть.
— Ну, положим! — засмеялась Муза Ивановна. — Выиграть всегда приятней.
Пастухов посмотрел на нее строго.
— Я спорил с Леонтием, что война неизбежна. Он утверждал, что мы из войны вышли.
Было одно мгновенье чуть неловкой паузы, когда, наверно, каждый подумал, что у всех на душе одно и то же и никак нельзя избежать всеобщей мысли о событии, которое проникало в жизнь до самого ее ядра.
Ергаков отвел глаза к окну, они стали еще светлее и подобрели.
— Пари, извиняюсь, легкомысленное, — сказал он, словно обиженно.
Любовь Аркадьевна, разглядывая свои красноречивые пальцы и как будто обращаясь к ним, произнесла в тоне сожаления:
— Но ведь все были убеждены, что война будет. Разве кто из вас верил фашистам? Ни капельки. Все было подстроено ими для обмана. (Она резко оторвала взгляд от пальцев.) Подло подстроено.
— Решительно никто не верил! — отчаянно подтвердил Захар Григорьевич.
— Я бы даже не подумала спорить. Верный проигрыш, — сказала Муза Ивановна.
— А Леонтий думал выиграть, — сказал Пастухов и потом прижал доктора к себе и поднял голос, чтобы слышали все: — И давайте скажем начистоту — еще прошедшую субботу большинство было одного мнения с доктором.