Ковбой
Шрифт:
– Как эффектно все выглядело! – не мог уняться Сол. – Что, она все еще плачет? Бедная девочка сильно расстроилась?
– Я полагаю, так оно и есть, – мрачно сказал Бестужев.
– Ну, что делать, придется возвращаться в город, я же не бездушный человек, я понимаю, что тут можно и расстроиться… Но как только она поймет, до чего удачная сцена получилась, перестанет кукситься, точно вам говорю! Она настоящая актриса! А настоящий актер – это тот, кто все происходящее вокруг него рассматривает исключительно с одной точки: насколько это пойдет на пользу искусству. Она именно такая.
– Сомневаюсь что-то… – проворчал Бестужев.
Улыбчиво
– Сол, увези меня отсюда! Такой ужас! Эти противные животные… В жизни больше не сяду…
Подхватив ее под локоть, Сол сказал проникновенно, как он это умел:
– Детка, это все пустяки. Финал был благополучным, ты цела и невредима.
– Я так перепугалась…
– Плевать, – сказал Сол. – Наплевать и забыть, крошка. Мы, видишь ли, снимали все с первой секунды и до последней. И я тебе говорю железно: сцена получилась великолепнейшая. Твое испуганное лицо, отвага героя, остановившего лошадей на всем скаку… Зрители тебя на руках носить будут, ты затмишь и эту кривляку Глорию, и ледышку Грету…
Лицо девушки моментально стало другим, она улыбнулась сквозь непросохшие слезы:
– Правда? О Сол!
«Сумасшедшие», – подумал Бестужев, оглядывая равнину в поисках неведомо куда сбежавшего Пако.
Флегматичный конек отыскался быстро, он принялся спокойно пастись, отбежав не так уж и далеко. Мало что могло вывести его из равновесия, и уж никак не диковинный вид киноаппарата, не на шутку испугавшего упряжку дилижанса. Легко подманив коня, Бестужев взобрался на него и не спеша поехал в город. Как ни удивительно, он чувствовал себя прекрасно – а казалось, все тело будет ныть от ушибов…
Не колеблясь, он решительно свернул в сторону салуна – никак не помешает добрый глоток спиртного, пусть даже пить его придется на здешний манер.
У салуна его и поджидал Джонни (именовавшийся дома Иоганном, но, в противоположность родителям, крайне старавшийся поскорее американизироваться), один из самых сметливых и проворных малолетних агентов Бестужева, с некоторых пор выделенный для особого задания. Босоногий сорванец сидел в тенечке и лениво швырял камешки в старую бочку без днища – но, завидев издали начальство, моментально прекратил это занятие и подошел к салуну как раз в тот момент, когда Бестужев спешивался. С ходу сообщил:
– А я вас тут и ждал, мистер Майкл.
– Почему? – с интересом спросил Бестужев.
– А куда вы еще можете пойти, если не работаете? Либо в отель, либо в салун. Никого такого, – он ухарски подмигнул, – вы в городе не завели, так что… Только еще день, в отеле сидеть скучно…
«Выйдет толк из мальчишки, если соберется в полицию», – подумал Бестужев. Спросил тихонько:
– И что?
– Он отбил телеграмму. Час назад. До этого только письма отправлял, каждый день к вечеру, как по часам, чтобы они успели к восьмичасовому в Нью-Йорк, а теперь отбил телеграмму. Что там, я не разузнал, как тут разузнаешь, старик Берт ни за что не проболтается…
– Это точно, – задумчиво сказал Бестужев, вспомнив замкнутого костлявого почтмейстера, олицетворение служебного рвения и служебной тайны. – Тут и пытаться нечего… Хотя, Джонни… Мало ли что может за этим скрываться. Может, у нашего друга есть в Нью-Йорке невеста, или просто симпатия, вот он ей и шлет регулярно,
– Симпа-атия… – пробурчал Джонни с насмешливым видом умудренного жизнью индивидуума одиннадцати лет от роду, решительно не понимающего пока, что взрослые находят во всем этом. – Нет, мистер Майкл, я вам не малыш какой-нибудь, знаю, как это бывает, когда у парня симпатия. Он ходит с этаким глупым видом, с самой что ни на есть идиотской улыбкой, всему белому свету рад, и даже может дать монетку ни с того ни с сего… А этот всегда такой хмурый, кислый, каждый раз, когда заходит на почту, по сторонам озирается, как будто только что спер денежки у почтенной вдовы, и боится, что за ним уже пустились сыщики… Верно вам говорю, не похож он на парня, у которого симпатия…
– Посмотрим, – сказал Бестужев, протягивая ему монетку. – Посматривай там, на станции…
Войдя в салун, он поступил очень просто: трижды качнув пальцем над стаканом, повторил веско:
– Уан дринк, уан дринк, уан дринк…
Бесстрастный Пэдди, как и подобает хваткому кабатчику, не стал удивляться клиенту, приносящему дополнительную прибыль заведению, набуровил в стакан вполне приемлемую для русского человека дозу. Устроившись в дальнем, прохладном и темноватом уголке спиной к стойке, Бестужев глотнул отнюдь не на американский манер, враз разделавшись с половиной содержимого. На душе сразу просветлело.
Не зря же говорится, что устами младенца глаголет истина… Все верно: даже черствый, приземленный субъект, относящий на почту письма и отправляющий телеграмму симпатии, будет если не улыбаться, то хотя бы добреть лицом, некая мечтательная радость на его физиономии обязательно будет присутствовать. А вот мистер Фалмор, выполняющий в киноэкспедиции функции кассира и бухгалтера, ведет себя совершенно иначе – как подметили и Джонни, и сам Бестужев, вид у него при посещении почты вороватый, невольно озирается – ну понятно, он же не профессиональный шпик…
Именно Фалмор и привлек внимание Бестужева, наметанным глазом высматривавшего среди сотоварищей по экспедиции наседку. У него не имелось точных улик, но они не всегда и нужны: иногда достаточно неких трудноописуемых словами впечатлений, чтобы с уверенностью заключить: что-то тут неладно…
Слишком уж бегали глазки у мистера Фалмора, когда он болтался на съемках. Слишком уж назойливо он старался совать нос во все дырки, расспрашивать обо всем, иногда довольно неуклюже, нимало не заботясь о мотивировках. Слишком он уж он нервничал в те моменты, когда для этого не имелось абсолютно никаких причин. Основываясь на собственных наблюдениях и донесениях Джонни, с некоторых пор плотно опекавшего скромного бухгалтера, Бестужев и начал подозревать его всерьез. Разумеется, случаются самые нелепые совпадения, и напраслина порой возводится на самых невинных людей. Но чутье, но опыт… Бестужев уже почти и не сомневался: если здесь присутствует нанятый конкурентами соглядатай, то им может быть только мистер Фалмор, шпик-любитель, по ничтожеству своему не способный сохранять хладнокровие. До сих пор были только письма (ежедневные отчеты?), а теперь вот телеграмма. Должно это что-то означать? И что именно? Есть над чем поломать голову…