Ковбой
Шрифт:
Вскочив на ноги, Бестужев сунул в рот два пальца, испустил лихой разбойничий посвист. Возле двери послышалось чье-то удивленное оханье, и миг спустя стало очень шумно: со всех сторон, подбадривая друг друга неким подобием индейского боевого клича, размахивая дубинами и яростно ругаясь, сбегалось бестужевское воинство.
И грянул бой, Полтавский бой!
Молодецкое кряканье, глухие удары дубин и следовавшие за ними крики боли, придушенная ругань, пронзительный вопль, чертовски напоминающий крик кота, которому нечаянно прищемили хвост дверью… Хриплые проклятия, смачные
Баталия развернулась нешуточная. Бестужев держался в сторонке, как и подобает отцу-командиру, коему нет смысла лезть в рукопашную, а следует осуществлять общее руководство. Правда, руководить как-то даже и не пришлось – его молодцы превосходили числом, да и внезапность была на их стороне, так что противник оказался обескуражен, смят и нещадно избиваем…
Справа вспыхнуло. Высокое пламя взметнулось на несколько аршин, освещая стену кладовой, двух, ожесточенно колотивших третьего, сломанное колесо от повозки. Оттуда кинулся прочь человек, насколько удалось рассмотреть – чужой, и Бестужев, проворно дав ему подножку, без церемоний заехал кулаком в ухо, сбил наземь. Заорал:
– Вяжите их, скотов, хватит драться!
Бросился к тому месту, где неведомо отчего – быть может, кто-то из ночных татей все же успел чиркнуть спичкой – вспыхнул керосин. За спиной у него, в гостинице, слышались громкие возгласы и топот ног, вспыхнуло в окнах несколько ламп – шумная баталия среди ночи уже, надо полагать, многих перебудила…
Явственный громкий хлопок, что-то прожужжало у самого уха Бестужева, звонко ударило в дощатую стену кладовой. Почти не обратив на это внимания, он принялся яростно затаптывать пламя, сбивать его подхваченной с земли доской. В соседнем доме появился в окнах мерцающий, двигавшийся свет, неизвестно откуда донесся отчаянный женский вопль – то ли «Пожар!» то ли «Грабят!», что еще в такой ситуации можно кричать?
К ним уже бежали с фонарями, кто-то, бесцеремонно оттолкнув Бестужева, выплеснул на огонь ведро воды, и пламя погасло. Неподалеку, в конюшне, храпели и стучали копытами в стены лошади. Отступив в сторону, Бестужев увидел, что к месту действия уже стекаются зеваки, большей частью полуодетые, с похвальной быстротой отреагировавшие на шум и переполох. Кое-кто из них освещал место баталии фонарями – и Бестужев увидел, что на земле лежат трое, на каждого из которых навалилось по парочке его молодцов. Четвертый, надо полагать, успел сбежать в неразберихе…
Его ухватили за рукав рубахи – это был Голдман, простоволосый, в расстегнутой сорочке, открывавшей обвисшее, поросшее редким седым волосом пузо. За его плечом маячил Мейер, столь же растрепанный, в ночных туфлях.
– Что с пленкой?
– Все в порядке, – сказал Бестужев, невольно вытягиваясь по-военному. – Внутрь они попасть не успели, мы их приняли…
Голдман облегченно вздохнул. Не обращая внимания на суету и крики вокруг, сказал почти нормальным голосом:
– Прекрасно, просто прекрасно. Сейчас позовем шерифа, и молодчики быстренько окажутся за решеткой. Славно будет, [если]
Бестужев усмехнулся:
– По-моему, в первую очередь следует разговорить предателя в собственных рядах…
– Кто? – быстро, по-деловому спросил Голдман.
– Фалмор, – сказал Бестужев. – Никакой ошибки. Я за ним долго следил, а потом собственными глазами видел с этой компанией. Вон он, кстати…
Голдман бешено оглянулся. Фалмор помещался в первых рядах столпившихся полукольцом зевак, судя по жестам, притворно ужасался, притворяясь, будто его, как и прочих, вырвал из сна шум драки.
– Ну я ему сейчас…
– Тихо! – сказал Бестужев, без церемоний ухватив хозяина за локоть. – Нужно иначе, пусть себе тут торчит, а потом, когда все уляжется, мы его припрем к стеночке… И вывернем наизнанку, как пустой мешок…
– Сумеете?
– Пожалуй, – скромно сказал Бестужев. – Пусть себе пока считает, что никто ни о чем не подозревает…
– Ну, вам виднее, – легко согласился Голдман. – Вы же у нас мастак в этих делах…
К некоторому удивлению Бестужева, хозяин вовсе не выглядел таким уж потрясенным. Буркнув Мейеру, чтобы, не мешкая, послали за шерифом, он отобрал фонарь у кого-то из полуодетых постояльцев и скрылся в кладовой, наверное, собираясь лично убедиться, что его драгоценные пожитки целехоньки.
– Кремень, верно? – хмыкнул Мейер, словно угадав его мысли. – Ну, мы с ним, Михаил, многое видали, это вам, человеку свежему, в новинку. И поджоги бывали, и кислоту заливали в коробку с пленкой, да мало ли что бывало…
Зевак прибавлялось, а вот баталия прекратилась окончательно и бесповоротно – троих налетчиков спутывали заранее припасенными веревками – насколько удалось разглядеть, им основательно досталось, они уже не пытались вырваться, только вскрикивали и охали в лапах гордых победителей…
Бестужев отошел в сторонку – его участия в событиях уже не требовалось вовсе, а вот к привлекшей его внимание белой отметине следовало присмотреться… Бесцеремонно отобрав по дороге фонарь у кого-то незнакомого, он поднял его повыше, поднес к стене кладовой. Да, вот именно: на потемневшей от времени доске четко выделялась отметина, обнажившая светлое дерево. Аккурат на высоте его головы. Достав дрянной перочинный ножик, купленный в здешней лавочке, Бестужев раскрыл самое большое лезвие и принялся ковырять им в доске. Кончик натолкнулся на что-то твердое, гораздо тверже старого, чуточку трухлявого дерева. Бестужев удвоил усилия, стал отковыривать вокруг по щепочке…
Вскоре это поддалось. Лезвие ломалось с противным треском, орудуя обломком, Бестужев подналег… Что-то упало из проделанного углубления, Бестужев подставил ладонь и поймал на лету небольшой предмет, тяжелый и бесформенный. Приблизил фонарь. То, что лежало на его ладони, более всего напоминало смятую свинцовую пулю без оболочки – с равным успехом она могла оказаться и ружейной, и револьверной, он мало разбирался в здешнем оружии и здешних калибрах. Впрочем… Ружейный выстрел он разобрал бы даже в этом гвалте – а послышавшийся ему хлопок крайне напоминал именно что револьверный выстрел.