Ковпак
Шрифт:
В этом и суть их, командиров обоих соединений, плана. Что же касается Лоева — местному гарнизону партизанского удара не выдержать.
Верховного объяснение устраивает. Подводит итог: Ковпак и Сабуров хорошо продумали маршрут, определив ось маршрута с правом отклонения от нее в ту или другую сторону на тридцать километров.
Ворошилов говорит, что во время рейда в бои ввязываться не надо. Сабуров возражает: из опыта Ковпака можно сделать вывод — один-два гарнизона разгромить полезно, чтобы заставить врага обороняться, а не нападать.
Ковпак встает со стула и деловито заявляет,
Верховный советует учесть, что он еще по опыту гражданской войны знает, как в рейде связывают партизан раненые и обоз. Не поможет ли здесь авиация?
Сидор Артемьевич не соглашается с Верховным.
— На это нам нельзя рассчитывать, — возражает он. — Самолета ждешь — значит, пару дней на месте топчешься, риск. И к тому же зряшный, поскольку не бывает у нас помногу раненых.
У Сталина готов очередной вопрос:
— Как долго вы готовитесь к рейду?
Ковпак не торопится отвечать. Размышляет. Затем осторожно так:
— Боеприпасов бы добавить, да и автоматического оружия не мешало бы подкинуть… — Пауза. И в заключение: — А сборы у нас недолгие…
По предложению Пономаренко Ковпак и Сабуров тут же подают Верховному свои заявки. Сталин быстро просматривает их. Замечает:
— Почему так мало просите? Составьте заявки полнее, с запасом. Я думаю, что и артиллерию можно перебросить… В общем, давайте развернутую заявку.
Переписывая бумагу, Ковпак подумал, что хорошо бы обеспечить бойцов сапогами, но решил, что это будет уж чересчур, и попросил ботинки. Сталин, взглянув на заявку, слово «ботинки» зачеркнул. Ковпак было сожалеюще крякнул, но Верховный тут же вписал другое слово: «сапоги». Ковпак еще раз крякнул, но на сей раз с удовольствием.
Ворошилов спросил о питании партизан. Предложил помочь.
Ковпак отказался.
— Питания никакого не надо. — И пояснил, что по пути будет уйма фашистских заготовительных пунктов. Они не минуют партизанских рук. Хватит и самим, и населению помочь можно будет.
Три часа длилось совещание. Все прощались очень сердечно…
Не сиделось в Москве Сидору Артемьевичу. Тут и толковать нечего. Он-то знал, где сейчас его место! И рвался туда неудержимо. Спутники Ковпака это видели, понимали, испытывали сами то же нетерпение. Но ждали команды, будучи людьми строго организованными, как и должно.
Накануне назначенного вылета из Москвы задождило. Засевшие в гостинице «Москва» партизаны нервничали. Вот и Сабуров ночью то и дело выглядывал на балкон: не распогодилось ли?
Возвращаясь, без особого энтузиазма говорил:
— Если бог против Гитлера, то завтра улетим.
Сидор Артемьевич, уйдя в свои мысли, был в эти минуты за
— С богом договоримся, Сашко.
И впрямь, по выражению Сабурова, «бог действительно оказался антифашистом»: партизаны вылетели в назначенный срок. Но вместо лесного аэродрома в дебрях Брянских лесов очутились… в Тамбове. Оказалось, что истребители сопровождения потеряли тихоходный транспортный самолет, пилот которого к тому же заблудился и сел в Тамбове.
Нежданных, но желанных гостей тепло встретил секретарь обкома. Рассказал о тех испытаниях, которые выпали на трудящихся советского тыла. Он подчеркнул, что всюду — и в заводских цехах, и на колхозных полях — успех дела решают женщины и подростки, заменившие ушедших на фронт мужчин. Люди трудятся самоотверженно, готовы сутками не уходить с рабочих мест, лишь бы дать Красной Армии больше оружия, боеприпасов, обмундирования, продовольствия.
Тепло простившись с тамбовцами, партизаны на машинах выехали к Ельцу — на тот самый аэродром Брянского фронта, куда они совсем недавно прилетели из вражеского тыла.
Только успели они выйти из машин, как совсем рядом, бодро тарахтя двигателем, сел крохотный фанерный самолетик, сугубо миролюбивого вида, которому, однако, как показала жизнь, на войне цены не было, — У-2. Едва остановился винт, из кабины самолетика ловко, как хороший всадник с седла, выпрыгнул высокий, моложавый, очень красивый генерал. Ковпак, сам старый служака, невольно залюбовался его стремительным, упругим шагом, подтянутой фигурой, ладно, с каким-то особым шиком сидящей формой. Генерал, приветливо улыбаясь, подошел к партизанам, лихо бросил ладонь к козырьку чуть сдвинутой набекрень фуражки и представился:
— Рокоссовский…
Первая беседа с уже тогда прославленным полководцем, командующим войсками Брянского фронта, длилась шесть часов. Хозяин был гостеприимен, не забывал и налить в рюмки, и потчевать, в разговоре был и весел, и любознателен. Шутил, сам смеялся над теми историями, которых у каждого партизана всегда вдоволь. Но не забывал главного: вроде бы между прочим выспросил все, что хотелось и нужно было ему, генералу действующей армии, знать о народной армии, воюющей в тылу противостоящих его войскам дивизий врага.
Ковпак эту невинную тактику генерала, конечно, понял и про себя только ухмылялся: уж больно нравился ему этот жизнерадостный, а в то же время, по всему чувствовалось, очень дельный и талантливый человек.
Между тем Константин Константинович, покончив с расспросами, и сам так же непринужденно и серьезно в одно и то же время прочел своим менее искушенным в военном деле коллегам нечто вроде сжатой, но емкой лекции о положении на фронтах.
А положение сложилось к тому времени для Красной Армии еще более угрожающее, чем осенью 1941 года. Советские войска понесли в летних сражениях большие потери. В результате боев в Крыму и под Харьковом обстоятельства изменились в пользу врага. Гитлеровцы захватили Донбасс и Харьковскую область, тем самым полностью оккупировав территорию Украины, вышли в район Сталинграда, Новороссийска, Северного Кавказа.