Козетта
Шрифт:
Фошлеван повторил:
– Я плачу!
– За что?
– За вино.
– Какое вино?
– Аржантейльское.
– Где оно, твое аржантейльское?
– В «Спелой айве».
– Пошел к черту! – выругался могильщик.
И сбросил в могилу лопату земли.
Гроб ответил глухим звуком. Фошлеван почувствовал, что земля уходит у него из-под ног и что он сам готов упасть в могилу. Он крикнул сдавленным, хриплым голосом:
– Приятель, поторопимся же, пока «Спелая айва» еще не закрыта!
Могильщик
– Я плачу!
И он схватил могильщика за локоть.
– Послушайте-ка, приятель. Я монастырский могильщик, я пришел подсобить вам. Это дело можно сделать и ночью. А сначала пойдем глотнем стаканчик.
И, продолжая говорить, продолжая упорно, безнадежно настаивать, он в то же время мрачно раздумывал над следующим: «А вдруг он и выпьет, да не охмелеет?»
– Провинциал, если вам так этого хочется, я согласен, – сказал могильщик. – Выпьем. Но после работы, никак не раньше.
И он взялся за лопату. Фошлеван удержал его.
– Это аржантейльское вино, по шесть су которое!
– Ах, вы, звонарь! – сказал могильщик. – Динь-дон, динь-дон, только одно и знаете. Пойдите прогуляйтесь.
И он сбросил вторую лопату земли.
Фошлеван дошел до такого состояния, что сам уже не понимал, что говорит:
– Да идемте же выпьем, – крикнул он, – ведь платить-то буду я!
– После того как уложим ребенка спать, – ответил могильщик.
И он сбросил третью лопату земли.
Затем, воткнув ее в землю, он добавил:
– Видите ли, сегодня ночью будет холодно, и покойница начнет звать нас, если мы бросим ее здесь без одеяла.
В это мгновение, набирая лопатой землю, могильщик нагнулся, и карман его блузы раскрылся.
Блуждающий взгляд Фошлевана случайно упал на этот карман и задержался на нем.
Солнце еще не скрылось за горизонтом; было достаточно светло, чтобы можно было разглядеть в глубине этого кармана что-то белое. Глаза Фошлевана блеснули так ярко, насколько это мыслимо для пикардийского крестьянина. Его вдруг осенила одна мысль.
Осторожно, чтобы могильщик, занятый лопатой, ничего не заметил, он запустил сзади руку к нему в карман и вытащил из этого кармана лежавший в нем белый предмет.
Могильщик сбросил в могилу четвертую лопату земли.
Когда он обернулся, чтобы набрать пятую, Фошлеван, взглянув на него с самым невозмутимым видом, сказал:
– Кстати, новичок, а пропуск у вас при себе?
Могильщик остановился.
– Какой пропуск?
– Но ведь солнце-то заходит.
– Ну и хорошо, пусть напяливает на себя ночной колпак.
– Сейчас запрут кладбищенскую решетку.
– И что же дальше?
– А пропуск у вас при себе?
– Ах, пропуск! – понял могильщик.
И стал шарить в кармане.
Обшарив один
– Нет, – сказал он, – у меня нет пропуска… Должно быть, забыл его дома.
– Пятнадцать франков штрафу, – заметил Фошлеван.
Могильщик позеленел. Зеленоватый оттенок означает бледность у людей с землистым цветом лица.
– О-Иисусе-Христе-сверни-шею-луне! – воскликнул он. – Пятнадцать франков штрафу!
– Три монеты по сто су, – уточнил Фошлеван.
Могильщик выронил лопату.
Теперь настал черед Фошлевана.
– Ну, ну, юнец, – сказал Фошлеван, – не горюйте. Из-за этого самоубийством не кончают, даже если готовая могила под боком. Пятнадцать франков – это всего-навсего пятнадцать франков, а кроме того, можно их и не уплачивать. Я стреляный воробей, а вы еще желторотый. Мне тут прекрасно известны все ходы, выходы, приходы, уходы. Я дам вам дружеский совет. Ясно одно: солнце заходит, оно достигло уже купола Инвалидов, через пять минут кладбище закроют.
– Это верно, – ответил могильщик.
– За пять минут вы не успеете засыпать могилу, она чертовски глубокая, эта могила, и не успеете выйти до того, как запрут решетку.
– Правильно.
– В таком случае, с вас пятнадцать франков штрафу.
– Пятнадцать франков!
– Но время не потеряно… Где вы живете?
– В двух шагах от заставы. Четверть часа ходьбы отсюда. Улица Вожирар, номер восемьдесят семь.
– Время не потеряно, если вы возьмете ноги в руки и уйдете отсюда немедленно.
– Это точно.
– Как только вы окажетесь за воротами, вы мчитесь домой, хватаете ваш пропуск, бежите обратно, привратник впускает вас. А раз у вас будет пропуск, ничего платить не придется. И тогда уже вы зароете вашего покойника. А я пока что постерегу его, чтобы он не сбежал.
– Я обязан вам жизнью, провинциал.
– Убирайтесь-ка поскорей, – сказал Фошлеван.
Вне себя от радости, могильщик потряс ему руку и пустился бежать.
Когда он скрылся в чаще деревьев и последний звук его шагов замер, Фошлеван нагнулся над могилой и сказал вполголоса:
– Дядюшка Мадлен.
Никакого ответа.
Фошлеван вздрогнул. Он не слез, а прямо скатился в могилу, припал к изголовью гроба и закричал:
– Вы здесь?
В гробу царила тишина.
Фошлеван, еле переводя дух, так его трясло, вынул из кармана долото и молоток и оторвал верхнюю доску у крышки гроба. В сумеречном свете перед ним появилось лицо Жана Вальжана, бледное, с закрытыми глазами.
У Фошлевана волосы на голове встали дыбом. Он поднялся, но вдруг, едва не упав на гроб, осел, привалившись к внутренней стенке могилы. Он взглянул на Жана Вальжана.