Кожаные капюшоны
Шрифт:
Лотар не стал терять время, а в бешеном темпе, словно за ним гнались все бесы преисподней, принялся отращивать правое крыло, стиснув зубы от боли. Он успел сделать лишь самое необходимое, когда Сухмет вдруг резко вскрикнул от боли. До сих пор Желтоголовый слышал только звон мечей и тяжёлое дыхание дерущихся.
Этот крик свидетельствовал, что магия старого восточника связала тела Сухмета и Рубоса, и боль, которую испытывал раненый мирамец, передалась старику. С такими приёмами Лотар ещё не сталкивался, он полагал, что это плохо, но Сухмет, по-видимому, считал это
Лотар оглянулся. Рубос клонился к палубе, как подрубленное дерево, левой рукой зажимая очень скверную рану на животе. Если бы он не зажимал брюшину окровавленной ладонью, вероятно, на палубу выпали бы кишки мирамца.
Лотар застонал. Он набрал в грудь побольше воздуха, подождал, пока Рубос совсем присядет, чтобы ему не досталось больше цахора, и закричал. Это был ведьмин крик — заклинание, ошеломляющее любого противника, сконцентрированное на таком глубинном уровне сознания, на такой древней, первобытной и жестокой энергии, что Лотар, даже выучив этот приём, старался никогда о нём не думать. И он подействовал.
Цахор побледнел, отвалился назад, закрыв лицо руками и опираясь спиной о стенку кормовой надстройки. Его меч, уже занесённый над присевшим Рубосом, упал на палубу. Он не мог пошевелиться несколько долгих мгновений. Любого другого этот крик, вероятно, убил бы на месте, от неподготовленного человека остались бы только пыль да сухие кости, но цахору хватило и десяти секунд, чтобы прийти в себя, подобрать меч и снова приготовиться к бою…
Но этих десяти секунд хватило и Лотару: он сумел прицепить истекающего кровью Рубоса к полётной перевязи, заставил сделать то же Сухмета с другой стороны, отрастил ноги на добрые четыре дюйма, чтобы люди не волочились по доскам палубы, и побежал, как перекормленный гусь, раскачиваясь от тяжести висевших на нём людей. У носовой оконечности корабля он развернул крылья во всю длину. Они ещё были неравными — правое уступало в силе и площади левому, выращенному раньше, — но уже ловили воздух.
Вдруг Лотар почувствовал, что может и не взлететь, а свалиться в кипящую, тёмную от гнева Дваи и Саи воду за бортом. Но останавливаться было уже нельзя, сзади наступал цахор… Он напрягся до звона в ушах, подпрыгнул вверх и вперёд, взмахнул…
Крылья едва удержали его в воздухе. Сначала он всё-таки завалился вниз, ноги бессильно висящего Рубоса даже опустились в воду по щиколотку… Но в падении крылья зачерпнули тот ветер, которого им не хватало, обрели силу, Лотар взмахнул ими уже не судорожно, а уверенно и свободно, потом ещё раз… Ноги Рубоса всё ещё оставались в воде, они отбрасывали назад пенистый след, но Лотар чувствовал, что теперь может удерживать Сухмета и мирамца на себе, на своих крыльях. Он поднял голову, примерился, подобрал взмах под порыв ветра и поднялся вверх сразу на две сажени. Они взмыли в воздух и пока оставались в безопасности.
— Сейчас, господин мой, — проговорил болтающийся у него на животе Сухмет.
Ловко, словно умелая нянька, он снял с Рубоса тяжёлую, ржавую от крови кольчугу и бросил её вниз. Она блеснула в клонящемся к западу солнце, как лоскут рыбьей кожи, с которой
Лотар ещё немного подрастил крылья, укоротил ноги, чтобы их не бросало встречным воздухом, как костыли паралитика, вырастил на них боковые крылышки и сделал круг около “Спирадона”.
Корабль погибал. Его мотало из стороны в сторону, как дуршлаг, в котором ретивая хозяйка собиралась вымыть липкий от засохшего сока изюм. Мачты его колыхались, словно не сидели в гнёздах и не были расчалены вантами, а росли как трава на рыхлом песке. Неубранные паруса болтались с борта на борт, громко хлопая, от стакселя остались одни лоскуты.
В воде около корабля кружили Двая и Сая. Они громко смеялись, их нечеловеческий хохот долетал даже до Лотара, преодолевая штормовые волны, которые разбивались о борта “Спирадона”. Но Лотара интересовали не они, а цахор, оставшийся на палубе.
Вдруг Сухмет воскликнул:
— Вот это боец!
В самом деле, цахор не сдался, он продолжал бороться. Пока Лотар взлетал, Кожаный Капюшон расстелил в центре палубы один из запасных парусов, а потом стал бодро, как на тренировке, переносить своих бесчувственных товарищей из каюты на этот кусок ткани.
— Что он делает? — спросил Лотар.
— Ты думаешь, господин мой, принцип летающего ковра известен мне одному?..
— Но Гирра?..
— Как правило, господин, элементалов довольно много. Особенно у такой среды, как воздух. Может быть, он обращается к одному из союзников своего господина?..
У Лотара потемнело в глазах. Он представил столкновение в воздухе с четырьмя восстановившимися и люто ненавидящими его цахорами, себя с Рубосом и Сухметом на поясе, с неправильно выращенными крыльями, битву над бушующим морем, в восьмидесяти морских милях от берега… Это было безнадёжно.
— Что мы можем сделать? — спросил он Сухмета. Сухмет, удерживая Рубоса, ухитрился показать на Саю, которая весело плескала огромными волнами в борт корабля.
Лотар приспустился к ней.
— Сая, они готовятся умчаться на летающем парусе. Ты можешь что-нибудь сделать?! — заорал он так, что даже цахор, без сомнения, его услышал.
Сая подняла голову, нашла глазами Лотара, усмехнулась его нелепому виду, приветственно взмахнула рукой так, что брызги ударили, как из фонтана, на пять саженей вверх.
— Если бы они были в воде, Желтоголовый, мне не составило бы труда… — Чтобы расслышать всё, Лотар сделал разворот, от которого заныли мускулы плеч. Тем временем Сая договорила: — …Сейчас они неуязвимы для нас!
Несмотря на шум, всё было понятно. Лотар поднялся выше, с тревогой посмотрел на корабль. Трое цахоров лежали посередине паруса. Подозрительный сидел над ними в молитвенной позе, читая, вероятно, заклинание. Осталось совсем немного, и парус поднимет цахоров в воздух, спасёт от гибели, от Дваи и Саи…