Крах атамана
Шрифт:
Не мог, как Сметанин, Бойцов разделить тех, кого они призваны защищать от преступников, на чистых и нечистых. Не получалось. Где эта грань? И что же, если узнал бы, что перед тобой преступник, набивший мошну на темных делишках, так грабь в отместку, для некой собственной своей справедливости? А не выходит ли в тех случаях, когда представитель закона действует преступными методами, обратное? Иной правонарушитель – погрози ему закон только пальцем – уже сворачивает с грязной дорожки, а иной, еще и не завязший в преступной трясине, под воздействием нечистого на руку служителя закона, становится еще
Оборотень, переступивший черту закона, теперь уже бывший его страж, словно выписывает еще сомневающемуся в избранном уголовном пути преступнику индульгенцию на будущее – иди, грабь, убивай! Что это, как не потеря ориентации в обществе? Насколько его усугубляют оборотни? Неважно, какие и в чем, – в мантии судьи, в милицейской форме, в маске депутатствующего политика. Разнятся, разве что, только масштабы последствий – ориентацию теряет целое общество или индивид…
Бойцов не знал, что именно в эти же дни, оглушившие его историей со Сметаниным, милицейскому начальству пришлось разбираться еще с парочкой упившихся властью сотрудников, которые фактически сломали жизнь молодому парню, столкнули его на преступную дорожку.
В середине декабря минувшего года, несчастливого тринадцатого числа, угрозыском были арестованы шестнадцатилетние Федор Кислов и его троюродный брат Илья Бедкин.
Попались они на краже коров у бурят. Разделать на мясо похищенную скотину не успели – оказались в кутузке. Вышли из нее лишь через два месяца.
В общем-то, отнеслись к ним по малолетству снисходительно.
Но тюрьма оставила на хлопцах свой неизгладимый след. В прямом и переносном смысле. На руках и на теле засинели уродливые татуировки, разве что у Федора одна забавная: на ягодице, возле копчика были изображены кошка с мышкой. Смешно в бане смотреть на это художество – при ходьбе получалось, будто кошка так и норовит поймать мышку.
Жил Федор с отцом, Иваном Яковлевичем Кисловым, на Малом острове по Вокзальной улице, в доме Кирзана. Глава семьи состоял в гражданском браке с тридцатидевятилетней Гликерией Федоровной Скляровой. Вместе с ними жили сироты – братья Бедкины. Одногодок Федора Илья и девятилетний Коля.
Все началось с того, что три года назад отец привел в дом мачеху. Невзлюбил ее Федор, а весь свой протест стал выражать уходами из дома, ночевками у родственников в поселке противочумной станции, в Гавани у госконюшни. Связался сам и втянул в знакомство со шпаной Илью. Вскоре это привело к пакостному случаю.
В середине августа 1921 года шпанистые приятели притащили откуда-то бутылку китайского спирта. Компания отправилась на берег Читинки, залезая по дороге в китайские огороды за огурцами и луком.
Расположились на берегу в кустах. Пили, закусывали зеленой добычей, смеялись незамысловатым шуткам. Каждый стремился показать свою взрослость: припадал к бутылке, суетливо потом прихлебывая воду из найденной и сполоснутой в речке чеплажки. Вскоре не могли встать на ноги, что-то пьяно орали, блевали, свесив головы меж ног, после расползлись по кустам и свалились в пьяный сон.
Федор проснулся под закатывающееся солнце. Растолкал Илью, поплелись к воде. Сначала, когда попили и умылись, стоя по колено
Осоловело поглядывая вокруг, решил идти через старый базар. И вдруг увидел группу арестованных, которых куда-то вел милицейский конвой. С пьяной дури Федор внезапно схватил камень, запустил в одного из арестованных и бросился наутек. Но далеко ли убежишь на ватных ногах… Так оказался Федька Кислов в каталажке в первый раз.
За неделю познал азы тюремного бытия: как положено в камеру входить, за что лишний раз выпадает повинность выволакивать из камеры тяжелую и вонючую парашу. Когда на свободу вышел, из другого – за что в камере оказался – мало, что понял.
В ожесточении и угрюмости домой вернулся, виня подростковым умом всех и вся. Мачеху в первую очередь. А как же? Кабы не она в доме, чего бы он, Федька, шатался по разным компаниям и пил ханьку! И ничего уже на Федора не действовало. Отец и так и эдак пытался сына с супруженицей своей примирить; как могла старалась заботиться о парне и Гликерия Федоровна. Но от ее забот пасынок шарахался, как черт от ладана.
Второй заход на тюремные нары, за бурятских коровенок, ещё больше ожесточил Федора. Тут еще и отец масла в огонь подлил. Когда он пошел с исхудавшими на тюремной пайке пацанами в баню, приготовленную Гликерией, то еле сдержался, увидев у сына на заднице «кошку с мышкой». Руки чесались прописать по первое число. Но только обругал непотребно.
За ужином помирились. Оказалось, что и к рюмке Федор тянется по-взрослому, и махорочной «козьей ножкой» затянулся, не поперхнувшись. «Большой уже, пора в работу парня определять», – подумал отец. Заговорил, что может устроить Федора к себе помощником – на варку сапожного крема.
– Отдохнуть надо, батя, от тюремных нар, – сказал Федор, многозначительно глядя на троюродного брата Илью, – а там видно будет… Может, опосля и взаправду, как думашь, Илюха, пойти на гуталинное дело?
Вроде мирно потекла жизнь в доме Кисловых. Спокойнее стал относиться пасынок к Гликерии, всячески старавшейся сохранять сложившийся покой и уют. Целыми днями хлопотала она у печки, стараясь накормить всю ораву повкуснее, стряпала ватрушки и пироги, варила наваристые щи и студень из говяжьих лыток. Только хватило мирного течения этого на полторы недели.
В ветреный и морозный февральский день, аккурат это было 25-го числа, Иван Яковлевич послал Федора за покупкой на новый базар – штанами обзавестись на выход.
С тридцатью рублями мелким серебром в кармане довольный Федор походил по базару, но ничего путного не приглядел.
Озябнув, решил зайти отогреть ноги в столовку Филиппа Притупова, которого немного знал через отца. Потому надеялся, что не прогонит.
Внутри было не особенно людно, из раскрытой двери отдельного «кабинета» раздавались пьяные голоса. А вскорости оттуда выглянул явно знакомый Федору человек. Но Федор и вспомнить не успел, где видел эту физиономию, как из «кабинета» вышел молодой парень с наглыми от спирта глазами и, подойдя вразвалку к Кислову, мотнул кудлатой башкой в сторону открытой двери: