Шрифт:
— Для того, кто любит свою профессию ради нее самой, — сказал Холмс, откладывая в сторону страницу объявлений газеты «Дейли телеграф», — зачастую именно маловажные на первый взгляд случаи дают наибольшее удовлетворение. Я с удовольствием замечаю, что вы, Ватсон, усвоили эту истину и в своих несколько приукрашенных заметках, посвященных нашим расследованиям, отдаете предпочтение не так называемым «громким делам» и сенсационным преступлениям; вас привлекают эпизоды, иногда незначительные сами по себе, но дающие возможность применить мои
— И все же, — сказал я, улыбаясь, — зачастую мои рассказы были причиной сенсаций.
Холмс вытащил щипцами из камина тлеющий уголек и стал разжигать свою длинную трубку вишневого дерева. Он обычно курил эту трубку, когда бывал не в созерцательном настроении, а в азарте спора.
— Я полагаю, — продолжал Холмс, — что вы ошибаетесь, стараясь приукрасить и расцветить свои рассказы. Вам следовало бы ограничиваться только моей аналитической работой — изучением специфики того или иного случая.
Я был несколько раздражен самомнением, которое я неоднократно подмечал в характере моего друга. Поэтому я холодно сказал:
— Мне кажется, что в своих рассказах я всегда воздавал вам должное.
— Нет, нет, не думайте, что во мне говорит эгоизм или тщеславие, — сказал Холмс, отвечая, как это часто случалось, скорее моим мыслям, чем словам. — Если я требую должной оценки своего искусства, то только потому, что это искусство объективно. Надо помнить, что преступление трафаретно, а логика редка. Поэтому вы Должны уделять главное внимание не преступлению, а логике, применяемой для его раскрытия. Вам следовало создать курс лекций по дедукции раскрытия преступлений, а вы вместо этого написали сборник рассказов.
Было холодное весеннее утро. Мы сидели после завтрака у весело пылавшего камина в старой комнате на Бейкер-стрите. По улице клубился густой туман, и в его тяжелых желтых кольцах окна домов напротив неясно вырисовывались бесформенными темными пятнами. В комнате горел газ, свет отражался на белой скатерти. Блики мерцали на фарфоре и серебре не убранной еще посуды.
Все утро Холмс молчал, листая страницы газетных объявлений. Наконец, отказавшись, по-видимому, от дальнейших поисков, он в самом желчном настроении приступил к критике моих литературных погрешностей.
После паузы, во время которой Холмс пускал клубы дыма, задумчиво глядя в огонь, он сказал:
— Пожалуй, действительно вас нельзя обвинить в чрезмерном увлечении сенсационными делами. Ведь довольно большое число рассказов, написанных вами, относится не к преступлениям в юридическом смысле этого слова. Например, дело о короле Богемии, исключительный в своем роде случай с мисс Мэри Сэзерлэнд, исследование вопроса о человеке с рассеченной губой и происшествие со знатным холостяком — все эти дела не входят в сферу действия закона. Но я боюсь, что, избегая сенсационного, вы слишком погрязнете в обыденных явлениях.
— Может быть, так оно и есть, — ответил я. — Но методы, о которых я пишу, новы и интересны.
— О дорогой друг! — воскликнул Холмс. — Разве широкая публика, которая не в состоянии даже отличить ткача по
Он передал мне скомканное письмо. На конверте был штемпель почтового отделения площади Монтэгю, датированный вчерашним числом.
«Дорогой мистер Холмс! Мне предлагают место гувернантки, и я обращаюсь к вам с просьбой: дайте мне совет, соглашаться ли на это предложение. Я приду к вам завтра в половине одиннадцатого утра. Очень прошу простить за беспокойство.
Уважающая вас Вайолет Хэнтер».
— Вы знакомы с этой молодой леди? — спросил я.
— Нет.
— Сейчас как раз половина одиннадцатого.
— Да, и я не сомневаюсь, что это ее звонок, — ответил Холмс.
— Этот случай может оказаться интереснее, чем вы предполагаете, — сказал я. — Вспомните дело о голубом карбункуле. Вначале оно тоже казалось пустяком, не стоящим внимания, а к какому интересному расследованию оно привело потом. Так может произойти и в этом случае.
— Ну, что ж. Будем надеяться. К тому же наши сомнения будут скоро разрешены, так как сейчас, если я не ошибаюсь, перед нами появится лицо, о котором идет речь.
В этот момент открылась дверь, и в комнату вошла девушка. Она была одета просто, но изящно. Ее милое личико, покрытое веснушками, было живым и подвижным, а решительные и смелые движения свидетельствовали о том, что девушке приходится самостоятельно прокладывать путь в жизни.
— Надеюсь, вы простите меня за вторжение, — сказала она, когда мой друг поднялся с кресла, чтобы приветствовать гостью. — Со мной произошел очень странный случай, и, так как у меня нет ни родителей, ни близких родственников, я решила обратиться за советом к вам.
— Садитесь, пожалуйста, мисс Хэнтер, — сказал Холмс, подвигая ей кресло. — Я буду счастлив помочь вам.
По лицу Холмса я заметил, что манеры и слова девушки произвели на него благоприятное впечатление. Он окинул ее быстрым, испытующим взглядом, затем уселся в кресло, опустив ресницы и сложив концы пальцев обеих рук, и приготовился слушать.
— Я была пять лет гувернанткой в семье полковника Спенса Мунро, — начала девушка. — Но два месяца тому назад полковник получил назначение в Галифакс в Новой Шотландии и забрал с собой в Америку детей, так что я оказалась без работы. Я помещала объявления в газетах, сама ходила по объявлениям, но безуспешно. В конце концов мои небольшие сбережения стали иссякать, и я положительно не знала, что делать.