Край
Шрифт:
— Это вы с Елагиным решайте, — сказал Коля-младшой. — Вот завтра с ним поедете, вот завтра и решайте.
— Я бы лучше с вами поехал.
— Да я разве против? Командир так решил. Он же за вас лично отвечает. А так-то… ради бога… А можно вопрос, Василич?
— Валяй вопрос, — сказал Лузгин.
Воропаев снова взял в ладонь бутылку и спросил как бы между делом:
— Вы о чём вообще писать-то собираетесь? У вас задание какое или так?
— Что, старлей забеспокоился? — вкрадчиво проговорил Лузгин. — Это он вас на разведку с бутылкой послал, а? Колитесь, Коленька, колитесь…
Воропаев молчал, вытряхивая капли над стаканами, ужасно занятый
— Почему, я сам, смотрю — окно горит…
— Не любите прессу, не любите писак?
— Ну почему… — пожал плечами Воропаев. — Мы в роте-то ещё ни одного не видели…
— Но всё равно не любите? Отвечайте честно, Коля, врать вы не умеете.
Воропаев приподнял стакан, улыбнулся сжатыми губами и помотал головой.
— Потому что неправду пишут?
Не разлепляя губ, Воропаев качнул головой сверху вниз.
— Так нам и надо, — легко подытожил Лузгин. — Выпьем, Коля, за прессу… «Трое суток шагать… С лейкой и блокнотом, а то и с миномётом…» Или огнемётом?
— Не обижайся, Василич, — сказал Воропаев. — Я ведь так, в общем.
— Все мы в общем, и даже где-то в целом.
Хлеб был хороший, с хрустящей корочкой, а сало старое, с прожилками, вязло на зубах. Лузгин проглотил его не без труда и сказал, глядя в нос Воропаеву:
— Нет никакого задания, Коля. Просто хреново мне стало, вот я и поехал. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал Воропаев, и Лузгин ему ни на грош не поверил.
— Так что передай Елагину, пусть не волнуется.
— Да он и не спрашивал…
— Коля, не ври, я же вижу. Я же, блин, инженер человеческих душ.
— Всё обижаешься, Василич? Зря-а… Мы же это не со зла…
— Ага, проговорился! «Мы»! Ну тебя на хрен, Коля. Вконец ты, брат, запутался. — Он потянулся и шлёпнул Воропаева по крепкому плечу.
Лузгин был пьян, но пьян незадиристо, мягко, и Ко-ленька-младшой, огромный зелёный сопляк, ни черта ещё не понимавший ни в жизни, ни в людях, как-то уловил этот лузгинский сентиментальный настрой и сам расслабился, обмяк на соседней кровати и даже намекнул, что может сбегать, это близко, но Лузгин отказался с недоступной для зелени мудростью старого волка, хранящего себя и молодняк к завтрашней славной охоте. Уже потом, когда Воропаев ушёл, Лузгин свалился на подушку и понял, что Акела промахнулся с дозой — голова плыла, сало норовило выбраться наружу… Он вновь подумал: куда же всё-таки гонял на бортовом «Урале» Воропаев? За водкой, что ли? Так её и в Ишиме должно быть навалом! Разные мысли и версии ещё побродили в его нетрезвой голове, но побродили недолго.
Утром было холодно, промозгло, подъём сыграли ещё затемно, Воропаев заглянул к нему и повёл завтракать. Ели кашу, пили чай, и оба отводили взгляд, понимая, что ночью на винных парах нагородили лишнего. Лузгин от неловкости и досады на себя даже не стал отпрашиваться у Елагина в воропаевскую группу и вообще вёл себя сдержанно, немногословно, как и должен вести себя облечённый полномочиями официальный наблюдатель, разве что блокнот не вытаскивал, чтобы брать на карандаш недостатки. Водители подтягивали «броники» к воротам, выстраивали их на влажном асфальте привычной колонной — нос в корму, нос в корму, — солдатики курили в отдалении у бетонного забора, пока не появился прапорщик Лапин и не зарычал построение.
К нему подошёл Воропаев, стал прощаться. Лузгин не сразу понял почему, но вслед за Воропаевым явился старший лейтенант Елагин и с ним ещё один старлей, такой же невысокий и худощавый, только с густыми чёрными усами под мальчишеским
— Очень рад, — сказал Лузгин. — Ас вами, Алексей, я бы хотел поговорить отдельно.
— Поговорим, — сказал Елагин.
Уже почти совсем рассвело, когда они выехали из ворот на ишимскую улицу Ленина. На этот раз все экипажи были на броне, а Лузгин опять сидел в «уазике» на заднем сиденье, только рядом не было Коли-младшого. Это что же такое, возмущался Лузгин, так ни разу и не прокачусь в настоящей боевой машине? Мало в жизни он на «козлике» попрыгал? Да в тыщу раз больше, чем эти вояки. В те же Ишим и Казанку он каждую осень возил телегруппу снимать комсомольско-молодёжные бригады на уборке урожая, по восемьсот километров за командировку наматывал, этот «уазик» трясучий ему все печёнки отбил… Но нет, просить не буду, решил Лузгин, они ко мне так, ну и я к ним соответственно. Накатаюсь ещё на броне, если вздумается; вернусь и попрошусь к ооновцам — те прессу любят, обожают выставляться…
Он так и не заметил, когда колонна разделилась. На выезде из города, когда медленно проезжали блокпост с зарытыми по башню двумя танками справа и слева от шоссе, он оглянулся и насчитал только три «броника» и ещё «козёл» усатого старлея. Ну вот и прощай, Воропаев, может статься, никогда в жизни больше не увидимся, и водки не попьем, и по душам не поболтаем. Воропаев ему нравился куда больше зашнурованного Елагина, хотя и Коля скрытничал, недоговаривал чего-то, а сам пытался вынюхать про спецзадание Лузгина, банальным образом споив корреспондента. Но не вышло, Коленька, зелен ты ещё тягаться, сам уполз, за стеночку держась, а я про тот «Урал» всё равно узнаю или догадаюсь, я догадливый. Вначале до-гадливый, потом просто гадливый, а затем уж после-гадливый.
— Вы о чём поговорить хотели, Владимир Васильевич? — спросил его старлей, не оборачиваясь.
Лузгин помолчал для важности и произнёс небрежным голосом:
— Вам Воропаев передал содержание нашего с ним вчерашнего разговора?
— В общих чертах, — ответил Елагин.
— Тогда расставим, так сказать, акценты. — Лузгин лаконично и внятно перечислил причины, не позволяющие ему покинуть роту в данный конкретный момент.
Елагин слушал и качал своим круглым затылком; выслушав неотразимые лузгинские доводы, ответил с оскорбительной краткостью, что у него приказ и он этот приказ выполнит.
— Кто приказал? — резко бросил Лузгин. — Назовите должность и фамилию.
— Майор Петров, начштаба полка.
— Петров, Сидоров… Не знаю такого! У меня предписание от полковника Марченко. Свяжитесь с ним, свяжитесь с комендатурой.
— Не имею таких полномочий, — спокойно ответил старлей. — Вы не сердитесь, Владимир Васильевич. Здесь армия, у меня приказ начальства, и по-другому здесь не будет. Вернётесь в Тюмень — можете обжаловать мои действия.
— Да ладно, командир! — сказал водитель Саша. — Да пусть побудет, если хочется.
— Разговорчики в строю! — сказал Елагин и обернулся назад, положил локоть на спинку сиденья. — У нас ещё целый день впереди. Всё увидите, со всеми побеседуете, с местными жителями повстречаетесь… Будет у вас материал, будет, Владимир Васильевич, не беспокойтесь. И бумагу вам напишем благодарственную.
— За что? За что бумагу-то?
— Ну… за беседу… за проявленное внимание… Да и под обстрелом побывали, вели себя достойно…
— Может, ещё и к медальке представите? — злорадно поинтересовался Лузгин.