Край
Шрифт:
Шевкунов пожал плечами, вокруг захихикали, и обиженный наводчик стал оправдываться, что вот-де в учебке он стрелял из БМП, там пушка малокалиберная, а здесь пулемёт; «бэтэр» совсем старый, а вот из пушки он бы те грузовики прикнокал только так. Ага, машинально отметил Лузгин, это называется не «броник», а «бэтэр», речевая аббревиатура БТР без лишнего звука «э», надо запомнить; и спросил, кто стрелял на шоссе по бандитскому джипу. «Не мы, — ответили ему со всех сторон, — мы шли в хвосте, даже не знаем, кто стрелял».
— Не скучно здесь, на блокпосту?
— Конечно,
— С кем, с местными? — спросил Лузгин, почуяв интересный поворот в беседе.
— Да нет, сами с собой, — с улыбкой сказал Шевкунов. — Прямо на дороге и играем трое на трое.
— А остальные?
— Так в карауле остальные, — удивился Шевкунов луз-гинской непонятливости.
— Еду сами готовите?
— Вон, — сказал Храмов, — у нас снайпер Потехин за повара.
— Ага, — повернулся к снайперу Лузгин. — И какое ваше фирменное блюдо?
— Ералаш! — за Потехина ответил Шевкунов; все засмеялись, снайпер тоже. — То есть всё в одну кастрюлю, что осталось, и варить до тех пор, пока ложка не будет стоять.
— Обязательно рецептик запишу, — серьёзным голосом подытожил Лузгин.
Позади раздался топот.
— Извини, Василич, — сказал водитель Саша и положил на стол чёрную коробку диктофона. В сумке рылся без спроса, отметил Лузгин с неприязнью, да чёрт с ним, на зоне манерам не выучишься. Он кивнул посыльному и нажал педалькузаписи.
— Для истории, — пояснил он солдатам. И как обрезало беседу: далее никто уже не смеялся, не сыпал репликами через стол, отвечали односложно, с насторожёнными лицами, а Шевкунов и вовсе замолчал и отковыривал занозу на столешнице. Зря я включил эту штуку, с досадой подумал Лузгин. И вообще всё это зря: и разговор, и глупая поездка, и глупый заголовок, вертевшийся вторые сутки в лузгинской глупой голове: «Командировка на войну». И самое печальное, самое стыдное заключалось в том, что он никак не мог сообразить, придумать настоящие вопросы, чтобы проникнуть в души сидящих перед ним таких простых, таких понятных, как ему показалось вначале, стриженых молоденьких парней. Подобное случалось с ним и раньше, особенно когда человек или тема были безразличны Лузгину, но и тогда, как правило, его выручали контактность и навыки, профессиональная имитация живого интереса и некая мудрость во взоре: мол, понимаю, продолжайте… А здесь не сработало, и Лузгин обрадовался даже, когда по лестнице опять затопали ботинки.
— Закончили? — спросил Елагин. Лузгин кивнул ему в ответ, и сержант Коновалов скомандовал отделению «встать» и «на выход». Вокруг Лузгина толкались в тесноте, он решил сидеть, пока не выйдут все, и перематывал назад кассету в диктофоне.
— Привет, Володя, — раздался за его спиной незнакомый тихий голос. Лузгин развернулся на табуретке и увидел рядом с Елагиным пожилого мужичка в старой боло-ньевой куртке, с отвислыми щеками на продолговатом лице и прядью волос через лысину. —
— Привет, — сказал Лузгин. — Не узнаю. А что, должен узнать?
— Нет, не должен, — с улыбкой сказал мужичок, и что-то памятное было в той улыбке. — Лет тридцать прошло или меньше? Ты вон тоже пополнел, солидный стал… Да Дякин я, Дякин! — сказал мужичок, поднимая брови в такт на звуке «я».
— Не может быть! — пропел Лузгин. — Ну, Славка, ты даёшь!.. — Он обнял Дякина за плечи. — Вот не поверишь, я как раз тебя вспоминал, когда через Казанку ехали.
— Я тоже не поверил, — Дякин потряс головою, и прядь на лысине встала торчком, — когда мне сказали «Лузгин». Ты как здесь очутился-то?
— Нет, — перебил его Лузгин, — это ты как здесь очутился?
Дякин снова поднял брови и пришлёпнул прядь к макушке, за него ответил старший лейтенант: «Вячеслав Петрович Дякин является старостой деревни Казанлык, и он сейчас коротко расскажет о проблемах местного населения».
— Почему коротко? — спросил Лузгин.
— Времени в обрез, — сказал Елагин. — Вы простите, но… Садитесь, Вячеслав Петрович.
— Ну и что у тебя за проблемы? — спросил Лузгин, усаживаясь тоже. На этот раз Елагин не ушёл, стоял между ними, заложив руки за спину. — Как ты вообще сюда попал, Славка?
— У меня же родители здесь, — ответил старый лысый Дякин. Раньше, комсомольским боссом, он любил держать себя начальственно, даже на рыбалку выезжал в белой рубашке. Он был на год старше Лузгина, а если тебе чуть за двадцать, то целый год разницы — большое дело, да и был тогда Лузгин всего лишь простым корреспондентом. А сейчас — ещё неизвестно кем, и Дякин его явно опасался, как, впрочем, и старлея, нависшего над дякинским плечом.
— Староста, значит, — сказал Лузгин. — Это хорошо.
Дякин промолчал, а старлей пояснил Лузгину, что Вячеслав Петрович пользуется авторитетом среди населения.
— Ну и как ты, Славка, этим авторитетом пользуешься? Кстати, Алексей Алексеевич, вы не могли бы нас оставить… тет-а-тет? Мы с товарищем Дякиным давние товарищи.
— Всё в порядке, Володя, — быстро выговорил Дякин. — Помогаем друг другу, никаких жалоб нет. С питанием, значит, помогаем… Ну, в основном с питанием. Они нам тоже помогают.
— Если я правильно понял, — Лузгин старался говорить очень вежливо, — вы все здесь помогаете друг другу. И больше тебе, Вячеслав Петрович, нечего сказать корреспонденту.
— Ну, — ответил Дякин.
— Дома как? Жена, дети… — Он не мог вспомнить: были тогда у Дякина дети? Человек сельский, решил Лузгин, были наверняка.
— Дети в Тюмени, дочь замужем, вышла так удачно, сын тоже, ну, в смысле, женат, оба работают, у дочки, она старшая, уже два сына, то есть два внука у меня теперь, а сын всё тянет, обормот, жена его, в смысле…
— Вот и отлично, — процедил Лузгин. — Рад, что у тебя всё хорошо. — И, обращаясь к Елагину: — Вопросов больше не имею. Благодарю за всё. И вам спасибо, товарищ староста.