Кремлевский фантомас

Кассирова Елена Леонидовна

– А осы – только у вас?

– У всех на этаже. И в соседних подъездах тоже. У Потехиных. И на последнем у Блевицкого.

– Откуда взяли яд?

– Разносила няня Паня… ну, Панявина. Она могла дать кому угодно.

– А у нее откуда?

– Не знаю. Она приносила из каких-то своих запа­сов. Она же мыла пол во всяких великих местах. У нее всегда все всё брали. Давно когда-то она давала нам ДДТ от клопов. Потом хлорку, когда не было мыла.

У Касаткина тоже хранилась склянка с осиной отравой, тоже дала Паня. Клавдия Петровна

кинула в свой помоечный шкаф и забыла. С осами справился верхний этаж.

Эксперты на кухне закончили, Лидию Михайловну увезли.

Начиналось очередное милицейское расследование. Опять убита старуха. Опять накануне те же лица. Плюс новое: Бодайбо. Новое?

Маняша, слава Богу, зарыдала. Чем носить все в себе, лучше было выплакаться.

Мать была для нее всем.

30

ПРЕОБРАЖЕНИЕ ФАНТОМАСА

Всё случилось очень быстро.

Костя сидел с Маняшей весь день и заговаривал ей зубы. Октябрь тоже не отлучался, хотя Костя сказал ему, чтобы он не стеснялся и делал свои дела, а Маняша вообще отвернулась.

Касаткин и Бодайбо торчали в Маняшиной комнате. О еде никто не вспоминал. Наконец Октябрь взял бразды правления, сходил на кухню, разогрел кастрюлю гречневой каши, принес в комнату без чьей-либо помощи тарелки, банку огурцов. «Жизнь продолжается», – объявил он и нарезал хлеб.

Так и сидели, долго, подъедая по крупинке, откусывая огурчик, общипывая корку с буханки.

Октябрь завел любимую тему о кремлевских хозяе­вах. Костя, чтобы развлечь Маняшу, поддержал.

– Надули нас комсюки, – злился Октябрь.

– То есть? – провоцировал Костя.

– Продали Кремль в обмен на землю. Землю не дали и власть не дали. Сделались воротилами. Сами правят.

– Да бросьте, Октяб Георгич. Кем правят? Вами?

– Мной-то нет.

– И мной нет. А старуха с укропом у метро «Бибирево» – тоже воротила. Только она в Бибиреве, они в Кемерове. У нее свой укроп, у них свой. Давайте о вечном.

Октябрь не желал о вечном.

– Нами правят олигархи, – тупо сказал он.

– Ваша «власть олигархов» – газетная поговорка.

– Поговорка? Вот мы с ними и поговорим.

– То есть опять всё у них отнимете?

– Я – нет. Я их обезврежу иначе.

– Царской водкой? – с умыслом пошутил Костя.

– Зачем царской. Я сам себе царь.

У Бодайбо в кармане зазвонил мобильник. Октябрь сказал: «Але», – послушал, встал и, слушая трубку, пошел к себе.

Костя утешал Маняшу не слишком убедительно. Лучше бы он помолчал. Он говорил известные истины о том, что «оставьте мертвецов мертвецам». Выходило, что Маняща – тоже мертвец. Впрочем, кроткая Маняша не обижалась, а сама жалела Костю. И, как жертвенная овца, она даже перестала ему нравиться. Он готов уж был влюбиться. Но теперь она раздражала его своими смиреньем и нежностью.

Касаткин стал втайне злиться на нее и за то, что сам беспомощен,

что сидит и ждет, когда менты найдут убийцу.

Касаткин все еще пытался рассуждать. Но мысли крутились, как белка в колесе, и уходили в дурную бесконечность.

А завтра, между прочим, 19-е, праздник.

– Преображение, Маняша, а значит, всё еще впереди.

– Иди, – сказала Маняша. – А то ты взял две недели и не отдохнул. Погуляй, развейся.

– Не знаю. Бабушка разбушевалась.

– Ну, посижу я с ней. Всё ж лучше, чем здесь, с этим.

Действительно, Костя скис, а убогая старушка-подружка со своим горем крепилась.

Было еще светло.

Костя вышел в прихожую, где светила экономная фомичевская лампочка, нашарил на крайнем крючке свою куртку – «наркокурьерку», на ходу натянул ее, сам открыл дверь, сам закрыл, съехал вниз и вышел во двор.

Костя глянул на «Субару». А вот Ленин «Сааб». Вот потехинские «Крайслеры». Джозефа серенькая. Ряд грязных «Жигулей». Завтра праздник. Фаворского отсвета во дворе нет. И даже простого света на тайну не пролито. Канун. Рано еще. Но все же что-то брежжит. Свечечка во мраке.

В арке подуло. Костя встряхнулся и застегнул куртку.

Храмовые луковицы на Полянке, Ордынке и на Христа Спасителя золотились, как говорится, невечерне. Даже местное небо, переплюнув питерское, за лето почти перестало темнеть.

А не пойти ли в Спасителя? Нет, конечно, в Успенье. Куда же еще, когда столько вокруг усопших.

Костя пошел по мосту к Александровскому саду, по саду – к Кутафьей.

К праздничной службе по Троицкому мосту вместе с Костей уже шел народ. А навстречу из Кремля – со службы тетки. На каждой – аккуратная чиновничья прическа и нарядная кофта. Они тоже – кремлевские «хозяйки».

У КДС тетки навстречу уже не шли, зато Костю обгоняли гуляющий народ и туристы.

Подходя к собору, Котя сунул руки в карманы за мелочью. Денег не было, был скатанный бумажный шарик. Костя вынул, развернул.

Билетик в Оружейную палату от 17 июля сего года. Куртка-наркокурьерка, он же чувствовал, – чужая. В прихожей впотьмах Костя схватил Октябреву – такую же. Конечно! Не хватает того банного билетика и купальной шапочки! Вот тебе и раз! А ведь прикидывался правдолюбцем!

Костя перекрестился, вошел в собор, встал и застыл с остальными.

17 июля. Кража. Билет в Оружейку. В Октябревой куртке.

А Маняша там с ним. Или, может, она ушла к бабушке? Да нет, не ушла: не очнулась еще.

Костя, как робот, вышел из храма и пошел. По Кремлю не бегают. Костя все же побежал, неприличный бег стараясь выдать за ходьбу.

Встречные смотрели с удивлением. Все плыли уже в одном-единственном направлении – навстречу Косте, в собор.

На Троицком мосту встречное течение стало сплошным потоком. Точно вместе разом татарва, ляхи, казаки, Минин с Пожарским и француз. Сквозь них не пробиться.