Крестоносцы
Шрифт:
Женщины совсем перепугались и начали громко молиться. Збышко, желая похвастаться перед княгиней и Данусей своею отвагой, сказал:
— А я поеду. Что мне Вальгер!
Дануся закричала со слезами:
— Збышко! Збышко!
Но он тронул коня и погнал его вперед, уверенный, что, даже встретив подлинного Вальгера, пронзит его насквозь копьем.
А Мацько, у которого были острые глаза, сказал:
— Он кажется великаном оттого, что стоит на холме. Здоровенный детина, но самый обыкновенный человек — и только. Эва! Поеду и я, а то как бы у Збышка не дошло с ним дело до ссоры.
Тем временем Збышко, пустив
«Хорош Вальгер, нечего сказать!» — подумал юноша.
Он подъехал уже так близко, что мог бы достать незнакомца копьем; но тот, увидев рыцаря в великолепных доспехах, благожелательно улыбнулся и сказал:
— Слава Иисусу Христу!
— Во веки веков!
— А что там, под горой, не княгиня ли мазовецкая со свитой?
— Она самая.
— Так это вы едете из Тынца?
Однако ответа не последовало, потому что Збышко в это самое мгновение был так ошеломлен, что даже не расслышал вопроса. С минуту времени он стоял окаменелый, не веря собственным глазам, — в какой-нибудь сотне шагов от незнакомца он увидел десятка полтора всадников с рыцарем во главе, который ехал впереди их, закованный в блестящие латы, в белом суконном плаще с черным крестом и в стальном шлеме с пышным павлиньим чубом на гребне.
— Крестоносец! — прошептал Збышко.
При виде крестоносца Збышко подумал, что это Бог, услышав его молитву, посылает ему в своем милосердии того самого немца, о котором он просил в Тынце, что надо воспользоваться милостью божией; не колеблясь поэтому ни единой минуты, не успев даже додумать до конца все эти мысли и прийти в себя от изумления, он пригнулся в седле, вытянул на высоте в пол конского уха копье и издав родовой клич: «Грады! Грады!» — понесся во весь опор на крестоносца.
Тот тоже изумился, придержал коня и, не хватаясь за копье, которое торчало у его ноги, воззрился на всадника, как бы недоумевая, неужели тот и в самом деле хочет напасть на него.
— Наставляй копье! — кричал Збышко, вонзая в бока коню железные концы стремян. — Грады! Грады!
Расстояние между Збышком и крестоносцем стало уменьшаться. Видя, что всадник и впрямь мчится на него, крестоносец вздыбил коня и схватился за оружие; казалось, копье Збышка вот-вот разлетится от удара в грудь рыцаря; но вдруг чья-то рука переломила его, как сухую тростинку, у самой руки Збышка, затем та же рука с такой страшной силой натянула поводья его коня, что тот всеми четырьмя копытами врылся в землю и стал как вкопанный.
— Что ты делаешь, безумец? — раздался густой грозный голос. — Ты покушаешься на жизнь посла, ты оскорбляешь короля!
Збышко взглянул на незнакомца и узнал в нем того самого великана, которого приняла за Вальгера свита княгини
— Пусти меня на немца! Кто ты такой? — воскликнул Збышко, хватаясь за рукоять секиры.
— Убери секиру! Ради всего святого! Убери секиру, говорю тебе, не то я сброшу тебя с коня! — ещё более грозно закричал незнакомец. — Ты оскорбил его величество короля и будешь предан суду.
Затем, повернувшись к всадникам, сопровождавшим крестоносца, он крикнул:
— Ко мне!
Но тут подоспел Мацько, лицо которого выражало тревогу и гнев. Он тоже прекрасно понимал, что Збышко совершил безрассудный поступок, который может иметь для него дурные последствия; однако готов был вступить в бой. Неизвестного рыцаря и крестоносца сопровождало не более полутора десятков всадников, вооруженных копьями или самострелами, так что двое рыцарей, закованных в броню, могли сразиться с ними не без надежды на победу. К тому же Мацько подумал, что если уж в будущем им грозит суд, то, может, лучше уйти от него, прорвавшись сквозь кучку всадников, и укрыться потом где-нибудь, пока не пронесет тучу. Лицо у него перекосилось, он стал похож на волка, готового укусить, и, втиснувшись на коне между Збышком и незнакомцем, спросил, хватаясь за меч:
— Кто такой? По какому праву?
— По такому праву, — возразил незнакомец, — что король повелел мне следить за безопасностью этих мест, а зовут меня Повала из Тачева.
Взглянув на рыцаря, Мацько и Збышко тут же вложили в ножны свои наполовину вынутые мечи и опустили головы. Не страх их объял, нет, — они склонили головы перед славным и хорошо известным им именем Повалы из Тачева, родовитого шляхтича и могущественного вельможи, владевшего обширными землями под Радомом, и в то же время одного из самых славных рыцарей королевства. Певцы воспевали его в песнях как образец отваги и чести, прославляя его имя наравне с именами Завиши из Гарбова и Фарурея, Скарбека из Гуры и Добка из Олесницы, Яська Нашана, Миколая из Москожова и Зындрама из Машковиц. К тому же он в эту минуту представлял до некоторой степени особу короля, и напасть на него было равносильно тому, что положить голову на плаху.
Опомнившись, Мацько с почтительностью в голосе сказал:
— Честь и хвала вам, пан рыцарь, вашей отваге и славе.
— Хвала и вам, пан рыцарь, — ответил Повала, — хоть я и предпочел бы познакомиться с вами не при таких тяжелых обстоятельствах.
— Это почему же тяжелых? — спросил Мацько.
Но Повала обратился к Збышку:
— Что же ты, молодец, натворил? На большой дороге, под боком у короля, учинил нападение на посла! Да знаешь ли ты, что ждет тебя за это?
— Он напал на посла по молодости и по глупости, — возразил Мацько, — больно прыток, думать не любит. Но вы не станете судить его сурово, когда я расскажу вам все дело.
— Не я его буду судить. Мое дело только заковать его…
— Как заковать? — окинув всех мрачным взглядом, спросил Мацько.
— По повелению короля.
После этих слов воцарилось молчание.
— Он шляхтич, — произнес наконец Мацько.
— Тогда пусть поклянется рыцарской честью, что явится на суд.
— Клянусь честью! — воскликнул Збышко.
— Хорошо. Как вас зовут?
Мацько назвал свое имя и герб.
— Если вы из свиты княгини Анны Дануты, то просите её ходатайствовать за вас перед королем.