Крестьянский сын
Шрифт:
— Андрюшка, а Андрюшка! Что такое отечество?
— Чего?
— Отечество.
— Вот глупой. Отечество — это как отца зовут. Вот тебя, скажем, зовут Костя, а отец у нас Егор. Твоё отечество выходит — Егорыч. Понял?
— Ы-ы, понял, — обижается Костя. — Ты в солдаты на войну идёшь за веру, царя и отечество. Значит, за то, как отца зовут, да? Кто ещё глупой-то?
— Ну, это другое…
— А как?
— Да никак. Отстань. Давай-кось вставать…
…Отшумела гулянка с пьяными песнями, с воем родственниц и соседок. Мать уложила в Андрееву сумку пироги и шаньги, политые её горючими слезами.
Узкая комната за печкой, где спал раньше Андрей, обезлюдела. Мать прибрала её, как прибирала к празднику. Постирала занавеси, выскоблила пол. Нет-нет да и входила сюда, иногда останавливалась, задумавшись, на пороге. Однажды Егор Михайлович окликнул её в такую минуту — не обернулась мать, не услышала. Отец не стал её окликать в другой раз, только потемнел лицом. Следующий день он что-то пилил, строгал в сарае, стучал молотком. А потом внёс в комнату им самим сделанный стол. К стене приколотил полку для книг и объявил:
— Пока Андрей вернётся, здесь Костя поживёт. А то пустая светёлка на лишние думы наводит…
Ледяная купель
Учительница Анна Васильевна в доме Байковых жила наверху, в маленькой комнате. Обычно вечерами она тихо сидела у стола, проверяла школьные работы, читала — хозяевам и не слышно её присутствие. А сегодня долго скрипели под её шагами раскрашенные в пёструю клетку половицы мезонина. Ходила из угла в угол, думала о друзьях, с которыми так необходимо было бы сейчас посоветоваться.
Сегодня на уроке Костя спросил у неё, как понимать надо слово «отечество». И почему, когда провожают человека на войну, говорят, что он идёт воевать «за веру, царя и отечество».
Она ответила на Костин вопрос что-то вообще, о родине и героях, — совсем не то, что честно надо было бы рассказать детям об этой бессмысленной войне, уносящей тысячи и тысячи жизней.
Сейчас, при воспоминании об этом уроке, Анна Васильевна морщилась, словно от боли. Её круглые серые глаза вопреки обыкновению смотрели угрюмо, даже сердито. Конечно, она прекрасно понимала, что ничего иного и не могла говорить этим ребятишкам, пришедшим к ней в школу из столь разных семей Поречного. Однако её всё равно беспокоило чувство какого-то недовольства собой. Очень хотелось повидаться с друзьями, посоветоваться. Когда-то она ещё состоится, эта встреча? В письме тоже не скажешь всего, что волнует, но всё-таки…
Было поздно, хозяева внизу давно затихли, сквозь двойные рамы с улицы не доносилось никаких звуков, даже жёсткого студёного ветра, который в последние дни, не переставая, бил по стёклам, не стало слышно. Вдоль улицы не видно ни огонька. Только от её окошка долго светлел на снегу жёлтый квадратик.
Утром учительница обратилась к хозяйке:
— Вы, Агафья Фёдоровна, вчера говорили, что в Каменск собираетесь ехать. Не раздумали?
— Где же раздумать, Васильевна, нельзя. Запастись надо керосином да и ещё кое-чего купить в городе. Ну, и сама там продам маслица, яичек — копейку выручу. Да вот хочу, — заговорщически наклонилась к учительнице, — хочу Костеньке гостинец какой справить к рождеству. Андрея дома нет, так этого-то вдвойне охота побаловать. Отец тоже не против.
— Просьба у меня к вам, Агафья Фёдоровна, пожалуйста, не откажите, — попросила учительница. — Я письмо написала своим, ну, родственникам, что ли. А почта знаете как сейчас ходит, — зима.
— Как не смочь! Обязательно сделаю. — И полюбопытствовала: — А какие они будут, из каких, значит, сродственники-то ваши?
— Родственники? — Учительница едва приметно улыбнулась. — Да тот, кому письмо, — механик по котлам пароходным.
В кухню вошёл Костя. Стал одеваться, прилаживать за плечо сумку с книжками. Анна Васильевна с острой приглядкой посмотрела на него.
— Интересный вопрос ты вчера на уроке задал. Мы ещё поговорим о нём, когда подрастёшь немножко…
До самого вечера Костя вертелся у ворот. Дождаться не мог, пока из Камня вернутся отец с матерью. Однако когда наконец сани въехали во двор, он не кинулся, как бывало, к матери с вопросом: «Чего привезли?» Распряг лошадей, как раньше делал брат, досуха протёр им бока, курившиеся лёгким парком на морозе. Лишь после того, как лошади были поставлены в конюшню, сбруя развешана, — степенно, вразвалку вошёл на кухню. И тут он увидел такое, что сразу забыл о всякой степенности: на лавке, на пёстром платке, лежали серебристые, сверкающие точёными лезвиями городские коньки!
Даже во сне Косте не могло присниться ничего лучше! Он осторожно потрогал их. На повлажневшем от тепла металле обозначились следы пальцев. Попробовал ногтем остроту заточки. Вмиг появились в руках Кости сыромятные ремешки. Один, другой конёк были прочно прикручены к валенкам, и по деревянному полу пошёл твёрдый перестук кованых ног. Ходить можно, только очень неудобно. Вот бы на льду…
Костя двинулся к двери, но громкое «сядь» остановило его.
— Ночь на дворе, — прибавил отец.
Костя понял, что возражать бесполезно. Он не стал смотреть, что ещё привезли из города, не заметил, как мать понесла наверх учительнице какое-то письмо. Что можно было ещё увидеть, кроме этих необыкновенных, сказочных коньков?
Все ещё спали, когда Костя, стараясь не греметь коньками и осторожно цепляясь за стены, добрался до двери и тихонько вышел. Взмахнул руками и спрыгнул с крыльца на плотно утоптанную дорожку. Но коньки не покатились, не понесли его плавно вперёд.
Костя рассердился. Нахмуренные брови сошлись в одну линейку, губы сжаты. Попробовал ещё раз — снова то же самое. В чём же дело? Ага, это на самодельных деревянных коньках можно по снегу кататься, а железные слишком остры. Надо на крепкий лёд, на речку. Костя отвязывает от валенок коньки и бежит по сугробам на огород, перелезает через плетень — скорей к реке. Добегает и… останавливается, сжимая кулаки. Ещё совсем недавно здесь стекленел тёмно-зелёный пузыристый лёд, а сейчас речку почти невозможно отличить от берегов: она лежит под толстым слоем снега. Коньки бесполезно холодят руки — на них невозможно кататься.
Невозможно? Ну нет, погоди-ка!.
…На реке, на глубоких местах, хорошо вести подлёдный лов. Пореченский гуляка и рыбак Никифор Редькин пробил несколько лунок, одна невдалеке от другой, и теперь, завернувшись в огромный тулуп, сидит на круглом деревянном чурбаке, ждёт поклёвки. Не одну зиму ходил Редькин на свой нехитрый промысел. Зимняя жизнь реки ему хорошо известна. Но такое довелось ему видеть впервые: какой-то человек небольшого с виду роста чистит снег на реке, будто река — его собственный двор. Сначала лопатой, потом дочиста разметает метлой — получается узкая блестящая полоса.