Криницы

Шамякин Иван Петрович

— Раечка, медку хочешь? — прошамкала она беззубым ртом. Она спрашивала это каждый раз, и Раиса возненавидела мёд, её вопросы, да и самую бабку невзлюбила.

Данила Платонович уселся в старое мягкое кресло, посмотрел на девушку. Она стояла, опустив голову, непривычно тихая и смущенная. И он сказал уже спокойнее:

— Не люблю я этих уловок твоей матери. Человек ещё не огляделся, никто его не видел, никого он повидать не успел… Ни гордости у вас нет, ни… — Шаблюк поморщился.

— До свидания, Данила Платонович, — чуть слышно прошептала Раиса и торопливо вышла. Скверно было у неё, на душе: стыдно и горько, хотелось плакать.

Матери она грубо

сказала:

— Шаблюк не придет.

— Почему?

— Не желает.

— Чего он капризничает, как дитя? Я сама схожу.

— Не надо, мама, — решительно запротестовала Рая.

— Почему?

— Ему Наталья Петровна велела лежать, и он лежит.

Мать кротко согласилась:

— Не надо так не надо. Без него веселее будет.

Лемяшевичу сначала понравилось в гостях. Давно уже он не ел таких вкусных блюд. Столовые с их однообразным меню: борщом, постными котлетами — страшно надоели. А тут что ни подавала хозяйка — как говорится, пальчики оближешь: и жареные окуньки, и яичница какая-то особенная, и налистники в масле, и ещё много разных закусок. Понравилась и сама хозяйка, этакая работящая колхозница, дебелая, сильная, которая, пожалуй, может выпить наравне с мужчинами и по-мужски обсудить любое дело. Одним словом, женщина из числа тех, о которых великий русский поэт сказал: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Бросалась в глаза её зажиточность: в комнате новые обои, гардины на окнах, дорожки на полу, пианино. А на пианино — большой букет цветов и многочисленные фотографии знаменитых артистов, преимущественно оперных.

Но артисты эти и заставили насторожиться Лемяшевича. Вообще, чем внимательнее он приглядывался к Раисе, тем меньше она ему нравилась. Собственно, не то что она. Она красавица, совсем уже взрослая девушка. Не нравилось ему, как она себя держала. Правда, за столом она сидела молчаливая и как будто печальная или смущённая: краснела, когда к ней обращались, не поднимала глаз. Но шло это, как заметил Лемяшевич, не от скромности, а от кокетства, от самолюбования. Откуда взялось это у деревенской девушки? Орешкин? Его влияние? Но ведь он всего полмесяца у них на квартире… И притом театральными его манеры показались Лемяшевичу только при встрече. А здесь Орешкин держался значительно проще и естественнее. Сидел за столом в синей сатиновой рубашке, пил мало и не принуждал пить ни гостя, ни хозяйку, а только заботливо угощал:

— Грибки жареные, Михаил… — Лемяшевич заметил, что уже который раз Виктор Павлович проглатывает его отчество, как будто бы забывает. — Пожалуйста… Любите собирать грибы? Здесь простор для этого занятия. Я раньше не любил, а в Криницах меня научили понимать, какая в этом поэзия… Выйдешь до рассвета… Вымокнешь в росе… Заблудишься… А?.. Раиса покажет вам лучшие грибные места.

— После дождика могут боровички пойти, — сказала Аксинья Федосовна и вздохнула: — Эх, кабы не лён, сходила бы и я с вами! Начали ленок выбирать.

— Хороший лён? — поинтересовался Лемяшевич.

— На славу уродился. Не знаем, как и справимся. Дали теребилку. Новенькую. Но работнички на ней такие, что она полдня поработала, два дня стоит…

Заговорили о колхозных делах. Возможно, что беседа затянулась бы, так как Аксинье Федосовне, видимо, пришлось по сердцу, что гость разбирается в сельском хозяйстве и всем интересуется. Но она похвалила своего председателя колхоза:

— Не вор, как некоторые… Хозяйство понимает…

А Раиса хмуро заметила на это:

— Отчего ж народ его не любит?

— Эх, Раечка! Какой народ? Лодыри.

— Почему,

мама, все лодыри? Можно подумать, что одна ты работаешь.

Орешкин укоризненно покачал головой:

— Некрасиво так с матерью разговаривать, Раиса. Аксинья Федоеовна покраснела, засуетилась.

— Ты лучше, Раечка, сыграла бы нам, повеселила. Вы играете, Михаил Кириллович?

Лемяшевич никогда даже не подходил к инструменту и с раздражением подумал: «Семнадцать лет я учился. А чему, спрашивается, научился? Что я умею?»

Рая охотно села за пианино.

Лемяшевич хотя не очень понимал, но любил музыку. Любил эти стройные звуки, которые вдруг заполняют твое существо и вызывают то веселое, то грустное, то задумчивое, то приподнятое настроение. Раиса играла знакомые мелодии современных песен, а это было понятно и просто. И стало хорошо на сердце.

Окно на улицу было открыто. Он стоял у окна, облокотившись на спинку стула. Когда смолкало пианино, воцарялась необычайная тишина, с улицы не долетало ни звука. Сильно пахло влажной землей. По ту сторону улицы ярко светились окна хат. Лемяшевич представил себе, как песня вылетает из окна и несется над деревней, в поле, на луг. Кто-то остановился в полосе света на улице, слушает. Не раз и сам он вот так же останавливался перед открытыми окнами на окраинных улицах Минска. Есть какое-то свое, особое очарование, часто покоряющее даже тонких знатоков музыки, в игре таких вот любителей-музыкантов. Лемяшевич задумался и не заметил, как за пианино оказался Орешкин, а Раиса вдруг запела романс:

Расстались гордо мы, ни словом, ни слезоюЯ грусти признака тебе не подала.Мы разошлись навек…Но если бы с тобоюЯ встретиться могла.

Орешкин аккомпанировал по нотам, старым, пожелтевшим. Но хороший романс звучал как-то неестественно, театрально, и Лемяшевичу стало неловко и обидно за девушку, он разозлился на Орешкина: «Не тому учишь».

Завуч, видно, почувствовал настроение гостя. Кончив аккомпанировать так же неожиданно, как начал, он пояснил:

— Даргомыжский. — И добавил — Люблю Даргомыжского.

За пианино снова села Рая, сама себе аккомпанируя, спела «Пшеницу золотую».

Аксинья Федосовна сидела за столом и, подперев щеку ладонью, с любовью смотрела на дочку. «Пой, пой, доченька, ты ж у меня самая красивая, самая разумная, и никто не поет лучше тебя!» — прочитал в её взгляде Лемяшевич, И вдруг он услышал другие голоса, другую песню, она возникла неожиданно, без аккомпанемента. Необычайно выразительные девичьи голоса заглушили пианино. Сперва показалось, что это радио… Нет, голоса живые, близкие, сильные и задушевные. Лемяшевич выглянул в окно и увидел напротив, по ту сторону улицы, в таком же раскрытом и ярко освещенном окне двух девчат. Это они покорили его своим пением. И, должно быть, не одного его: затихла Раиса, замолкли все в комнате.

Соседки напротив пели простую народную песню, которую Лемяшевич так любил: «Ой, не кукуй, зозуленька, поутру». Особенно приятно и радостно было слышать её здесь, в эту тихую августовскую ночь, когда вокруг пахнет хлебами и яблоками.

И вдруг — злой смех и раздраженный голос: — Трещат, как сороки. Слушать тошно! Фальшивят на каждой ноте…

Раиса стояла у пианино, гордо подняв голову, но на лице выступили пунцовые пятна, глаза стали маленькими и колючими.

Аксинья Федосовна вздохнула: