Криницы
Шрифт:
Что произошло? А ничего. Просто чувствует, что он нужнее партии и народу на должности секретаря. Нельзя же, чтобы все пошли в председатели колхозов только ради красивого жеста, для славы. Кто останется тогда в руководстве? Волотович — дело другое, он, видно, чувствует, что принесет больше пользы в колхозе…
Уладив со своей совестью, Бородка тут же вытащил стопку бумаги, бросил на стол и с веселой улыбкой посмотрел на Волотовича.
— А сомнения свои брось! Сдай в архив! Не бойся. Поможем. Какой колхоз думаешь выбрать?
— Колхоз? — Волотович присел напротив, лицо его выражало радостное волнение. —
Бородка насторожился.
— Почему в Криницы? Мы Мохнача не собирались сменять.
— Нет, Артем Захарович, если мы хотим выполнять решения не на словах, а на деле, надо начинать именно с Мохнача. Хватит таких «хозяев»! — настойчиво и решительно возразил Волотович. — Человек абсолютно без перспективы.
Бородка поскреб затылок концом карандаша. На миг у него снова возникли подозрения, догадки, снова стали рядом две неприятные фамилии, но он отогнал все это. Слишком большое дело решалось, чтоб обращать внимание на личные симпатии и антипатии. Он понимал, что было бы более чем неумно ставить сейчас Волотовичу какие-нибудь препятствия в осуществлении его благородного намерения.
— Что ж… Криницы так Криницы. Так и запишем! — согласился он,
18
Семья Костянков ужинала.
Лемяшевича давно уже считали здесь своим человеком, да и сам он чувствовал себя членом этой дружной семьи, и потому его присутствие никого не смущало, даже Алексея. При нем обсуждали все домашние дела, откровенно высказывали свои мысли об односельчанах, обо всех событиях в жизни колхоза, сельсовета, района. В оценке этих событий обычно разногласий не было. Когда же «брали выше»— доходили до вопросов международной политики, — нередко возникали споры, чаще всего между Адамом и Сергеем. В этих спорах Лемяшевич выступал в роли арбитра. «Политические дискуссии» особенно любил сам хозяин, Степан Явменович, и часто незаметно и весьма хитро подбивал на них молодежь.
За столом каждый сидел на своем месте, только, в нарушение патриархального обычая, место в углу досталось самому младшему — Алексею.
Улита Антоновна нарезала гору хлеба, поставила большую миску с огурцами и такую же с крупно порезанной селедкой. Молодёжи она подала мелкие тарелки, себе — тоже, хотя почти никогда тарелкой не пользовалась. Старику она и не ставила её, он любил есть из общей, редко даже пользуясь вилкой — все больше руками. Аня как-то сделала ему замечание, но он шутливо показал свою шершавую мозолистую пятерню:
— Моя вилка — вот она. Самая надежная. Когда мать вытащила из печи чугун с картошкой и бараниной и хата наполнилась вкусным запахом тушеного мяса, Аня вскочила и выбежала во двор. И все мужчины за столом сразу почувствовали себя неловко, избегали смотреть друг на друга, делая вид, что ничего не заметили. А мать сказала просто:
— Нездоровится Ане.
Алексей смутился и, чувствуя это, ниже опустил голову. Аня выскакивала из-за стола, услышав запах мяса, не в первый уже раз. Когда Алексей понял причину, он как-то изменил свое отношение к сестре: впервые стал её стесняться, как чужой, и уважать как женщину.
Сергей, весь вечер выглядевший, как отметил Лемяшевич, несколько торжественно и в то же время растерянно, воспользовался общим молчанием
— Есть две новости, — и остановился, оглядывая всех по очереди: кто как будет реагировать?
А реагировали все одинаково — сразу забыли про Аню.
— Какие?
— Председателем колхоза у нас будет Волотович.
— Председатель райисполкома? — удивился Лемяшевич.
— За что это его так? — спросил Степан Явменович довольно равнодушно, вытирая полотенцем пальцы и рот. — Как будто ничего был человек.
— Сам попросился.
— Сам? — удивился и сразу заинтересовался отец. — Верно сам? — И лицо старика осветила ласковая улыбка. — Сам, говоришь? Молодчина! Вот это я понимаю, человек откликнулся на призыв партии. А то пока больше разговоров, чем дела. А это хорошо, Волотович человек с головой. Вот бы еще Бородку к вам в МТС, Может, он там порядок навел бы, — Старик, хитро прищурясь, посмотрел на Сергея.
— Ты, отец, так это говоришь, как будто у нас полный беспорядок.
— Сколько я слышал от вас обещаний разных, и от директора, и от сына. Мало вы себя в грудь били? А договора все равно не выполнили. Составляем планы, надеемся, а вы нам — свинью… Скажите спасибо Алексею, он вас в этом году вытащил…
Улита Антоновна поставила на стол старый медный самовар.
— А работает в эмтээсе от темна до темна, — заступилась она за старшего сына.
— Толку-то что? — не сдавался Степан Явменович, обращаясь почему-то к Лемяшевичу. — Выйдет трактор в поле, подымет пять гектаров каких-нибудь — и стал в борозде. Обидно смотреть. Такая техника! И — на тебе! — стоит. И вот начинают искать причины, обвинять друг друга, ругаться… А причина ясна. Выполняли план ремонта, гнали, чтоб сводочку дать. Ремонтировали в ноябре, а потом техника эта до апреля ржавела под снегом и дождем!.. Да в таких условиях любая машина испортится, хуже чем от работы! Мужик когда-то свой плужок салом смазывал и на чердак црятал, а вы этакие машины под снег! Хозяева!
— Не шуми, отец! — спокойно заметил Сергей, подмигнув Лемяшевичу: «Видишь, какой у меня старик!» — Наступит у нас перелом. Новое начальство… Новое отношение…
— Какое начальство?
— Главный инженер новый. Новые механики, двое из города приезжают.
— А главным кто? — что-то заподозрив, спросил Алёша.
— Главным? — Сергей на миг смешался. — Главным — я. Сегодня пришел приказ.
— Ай-ай-ай! — закричал Бушила. — И он молчал! Давай лапу. Только бить тебя надо: такой повод опрокинуть по стопке под баранину, а он молчит, как невеста. Главный, называется!
Михаил Кириллович, сидевший рядом, поздравляя, обнял Сергея за плечи, просто и сердечно спросил:
— Признавайся — рад?
— Знаешь, как бы тебе лучше объяснить? Раньше отбивался бы руками и ногами. А теперь откровенно говорю — рад. Нельзя не радоваться, когда такие задачи перед нами и такие возможности открываются. Сейчас только и работать!..
Мать стояла посреди хаты, подперев ладонью щеку, и с умилением смотрела на сына. Отец вынул большой засаленный кисет и стал сворачивать цигарку, — любил старик побаловаться крепким самосадом после доброго ужина или обеда. Он не поздравил сына, не пожал руки, только довольно хмыкнул раза два в усы. Потом, выбираясь из-за стола, чтобы прикурить у печки от уголька, сказал: