Криницы
Шрифт:
Попрощавшись с Климом, Наталья Петровна забежала на медицинский пункт, оставила там инструменты, кожух, умылась и, успокоившаяся, но с неясной грустью на душе, как будто потеряла что-то очень дорогое, направилась домой.
Проходя мимо школы, она увидела освещенные окна директорской квартиры и остановилась у входа на школьный двор, где сходились многочисленные тропки, протоптанные школьниками. Окна приворожили её, она не могла оторвать от них глаз, как ребенок от манящей тайны. Что там, в этих комнатах, за этими простыми занавесками?
Колыхнулась
Незаметно для себя она очутилась на школьном дворе, по ту сторону забора. Сердце её с каждым шагом билось все сильней и сильней.
Она оглянулась. Теперь отступление невозможно: а вдруг кто-нибудь видел?
«Но что я скажу, если зайду? Как объясню свой приход? — У неё перехватило дыхание, она прижала руки к груди. — Я скажу… я скажу, что ищу Волотовича, что срочно нужна машина или лошадь, чтоб отвезти больного».
Она обрадовалась этой невинной выдумке и смелей двинулась вперед, не подумав, что Волотович, может статься, как раз будет здесь, в гостях у Лемяшевича.
«Зачем тебе туда идти? — звучал в ней голос благоразумия, но она отгоняла его, обманывая самое себя. — Я погляжу, как он живет, мне ни разу не пришлось побывать у него дома… А мне интересно…»
Она остановилась на крыльце, чувствуя предательскую тяжесть в ногах, словно к ним подвесили пудовые гири. «Если он станет спрашивать — кто, не отвечу и убегу», — решила она, чтоб подбодрить себя.
Но он ничего не спросил, он открыл сразу и так скоро, что она не успела опомниться. И не удивился, увидя её, только очень обрадовался, будто долго-долго ждал, но твердо верил, что она непременно придет.
— Наташа! — прошептал он и тут же, на пороге, обнял и поцеловал$7
Она не оттолкнула его. Но ей почему-то захотелось плакать, слезы душили её, она не могла вымолвить ни слова, пока Михаил Кириллович, обняв за плечи, вел её в комнату. Тут она улыбнулась ему виновато и растерянно. А он снова стал целовать её губы, щеки, глаза. Тогда она сказала:
— Миша! Не надо! Я только что от дифтеритного больного!
— Вот и хорошо! Пусть я умру, как Дымов, от дифтерии, от коклюша, от всех детских болезней… от всех…
— Зачем же тебе умирать?
— Правда, зачем мне умирать, когда у меня такое счастье?
Он размотал её платок, помог снять пальто. Она стояла посреди комнаты, стройная, как девушка, в зеленом шерстяном платье, и ловкими, привычными движениями красивых рук поправляла свои чудесные волосы, утром наспех свернутые в большой пышный узел.
Лемяшевич, повесив пальто, с нежностью любовался ею. Он не верил своему счастью. Наташа, о которой он столько думал и мечтал, — в его комнате, такая близкая, простая, он может подойти и без конца целовать её. С юношеским пылом он покрывал поцелуями её волосы, шею, потом прижал её ладони к своим
— У тебя холодные руки… Ты только сейчас из Тополя? Двое суток там провела? Страшно подумать, что я не буду видеть тебя по двое суток. Ты погляди, как пылает печь. Садись, погрейся. А я чай вскипячу. Ты хочешь чаю?
— Я есть хочу. С утра ничего не ела. Я требовательная гостья, — засмеялась Наталья Петровна.
— А ты не гостья, ты — хозяйка. У меня есть печенье.
Он вышел в другую комнату. Наталья Петровна присела на перевернутый табурет, застланный одеялом, протянула руки к жаркому дыханию огня.
«Только что здесь сидел он, — подумала она и подкинула в печку дров, свежие поленья весело затрещали. — Я — хозяйка… Что же это?» Она прислушалась к себе — что там у нее в душе? Не было ни страха, ни стыда, ни раскаяния. Хотелось тепла и ласки. Она не вспомнила в этот момент ни о Сергее, ни о своем недавнем, казалось твердом, решении.
Лемяшевич вернулся и снова в бурном порыве чувств бросился к ней, опустился на пол, положил голову ей на колени.
— Если бы ты знала, сколько счастья ты мне принесла!: Я словно предчувствовал. Я даже не мог работать… Потом мне показалось, что холодно. Я принес дров, разжег печку… и вот сидел здесь и все думал о тебе. Я решил, что завтра увижусь с тобой и все скажу, скажу, как я люблю тебя… — Он посмотрел ей в глаза и попросил: — Скажи, что и ты любишь.
— Я пришла… — Она ласково взъерошила его волосы. — Это больше, чем слова… А знаешь, я стояла на крыльце и думала: если станешь спрашивать — кто, я не отвечу и убегу. Хорошо, что ты не спросил. Нет, видно, никуда бы я не убежала…
— А я услышал шаги, стук, и сразу почему-то решил: ты! Я все время думал о тебе. Думал и боялся…
— Боялся?! Мне кажется, что все это сон. Проснусь — и ничего не будет. Так неожиданно… Знаешь, несколько месяцев назад я дала себе клятву, что никогда не полюблю тебя. Когда я увидела тебя в первый раз, я испугалась. Мне стало страшно, что ты омрачишь юность моей дочери… А для меня не было на свете ничего дороже… Мне даже хотелось, чтоб ты оказался дурным человеком… пьяницей, как твой предшественник, или связался с какой-нибудь Приходченко. Прости меня… В мои годы от человека, которому собираешься доверить свою судьбу, многого требуешь.
— Наташа!
— Я верю тебе, мой славный. Ты — хороший, ты — честный. Знаешь, меня не раз уговаривали выйти замуж, называли «монашкой», «черствой душой». Боже мой! Если бы они знали, как мне было нелегко! Как мне хотелось любить! Хотелось ласки… Вот такой ласки, — она подняла его голову и крепко поцеловала в губы. — А теперь посмотри мне в глаза и скажи: ты никогда не обидишь Лену?
— Наташа!
— Нет, ты скажи.
— Лена уже большая. Я уверен, что мы будем с ней самыми лучшими друзьями… Раньше я и не подозревал, что так умею дружить с детьми. Это — народ, который нельзя обмануть, перед которым нельзя хитрить и от которого ничего не скроешь… Лена меня уважает, я наблюдал за ней — и вижу.