Криницы
Шрифт:
— Сама сделаю! — не подумала, а громко и решительно произнесла она и быстро стала готовиться.
Когда все было налажено, она подала девочку отцу:
— Держите вот так ноги, руки. Не жалейте, если хотите, чтоб она осталась жить!
Но когда она решительно раскрыла девочке рот расширителем, Варя снова кинулась к ней:
— Ой, не надо!
Наталья Петровна оттолкнула её;
— Не мешайте!
Операция удалась. Легкие получили воздух через трубку, и девочке сразу стало легче, её положили на кровать, она уснула. Наталья Петровна выпрямилась, вытерла косынкой пот, вздохнула и попросила воды. Это был самый тяжелый час во всей её практике. Выпив воды, она села на лавку у стола. Присел и Клим у печки на низенькую скамеечку, по-старчески сгорбившись. Только
Девочка спит, нитка от трубки, привязанная к уху, лежит на её бледной щеке. Это уже почти победа! Наталья Петровна снова присела к столу и… уснула: шел четвертый час ночи, а у нее был трудный день. И ей приснилось… весна… май… Она идет с Лемяшевичем по знакомому лугу за рекой, по густой высокой траве, по цветам — таким ярким, что от них в глазах пестрит. Михась до боли сжимает её руку и счастливо смеется. А ей страшно. Они подходят к лесу, который почему-то очень шумит, хотя ветра и нет, и видят за дубами Сергея. Он следит за ними. Михась хватает её на руки, прижимает к груди и хочет бежать. Но трава оплетает ему ноги, и он… не может сдвинуться с места и всё крепче прижимает её к груди. У неё болит щека, и руке больно…
Она очнулась. В самом деле замлела рука, на которой она лежала, и щека болит — впилась пуговица, что была на рукаве халата. Она вспомнила сон и вздрогнула. «Что это со мной делается? Который уже раз все то же? И так странно!»
Встал в памяти сегодняшний вечер. «Как он смотрел! Он слышал, как Даша меня сватала. Даша умная, а не может понять… Нет, Даша по-своему права… Сергей — хороший, добрый… Что это я? Убеждаю себя, заставляю верить, что он хороший. Начинаю сама с собой хитрить. Что с тобой, Наталья Петровна? Да и в твои ли годы думать об этом? Мои годы! А знала ли я в свои годы настоящее счастье? Испытала ли я счастье иметь семью? Муж, дети… Даже горе в семье переносится легче…» Она опомнилась, подошла к больной.
— Спит, — чуть слышно прошептала мать; она сидела на табурете у постели и не сводила с дочери глаз.
— Вы тоже прилегли бы, Варя… Отдохните.
— Что вы, докторка! Разве я усну? А вы ложитесь, я на лежанке постелила… Дай бог вам здоровья!
Разбудила её часа через два перепуганная Варя. От кашля вылетела интубационная трубка, и девочка снова стала задыхаться. Пришлось повторить эту тяжелую операцию. И так — трижды за утро. Малышку это до того напугало, что она начинала дрожать, когда Наталья Петровна приближалась к ней, и звала на помощь:
— Мамочка!.. Мама! Больно!
Наталья Петровна сама еле держалась на ногах. Ее вдруг начало раздражать завывание ветра, хлопанье ставен и монотонный, надоедливый скрип за окном.
— Что это… скрипит?
— Берёза, — ответил Клим. — На дворе страшный ветер. Она поморщилась.
Он натянул кожух и взял из-под лавки топор. Она подумала о березе и остановила его:
— Не надо. Что вы! Не надо рубить!:
— Да там одна ветка… Упирается в ставню… Я давно отрубить хотел.
Девочке стало легче. Наталья Петровна прилегла и опять заснула. Когда проснулась, увидела, что на дворе давно уже день, хотя вьюга метет с прежней силой и в снежной завирухе не видно даже хат по другую сторону улицы. Нельзя было и думать о том, чтоб на лошади везти больную в районную больницу. Надо лечить здесь и в то же время принять меры, чтоб не заразились другие дети. Она сама пошла по хатам — предупредить взрослых, осмотреть малышей. Одному мальчику с подозрительными налетами в горле ввела сыворотку. Потом, по колени проваливаясь в сугробы, разыскивала бригадира. Он в компании мужчин выпивал. Причину выпивки объяснил просто: «Все равно на двор носа нельзя высунуть». Она попросила лошадь и послала одного паренька в Криницы с запиской к Анне Исааковне, чтоб та немедленно сообщила в райздрав о случае дифтерии, вызвала санитарную машину, эпидемиологов, прислала медикаменты и присмотрела там за Леной.
Когда она вернулась к своей больной, Галя не испугалась её, а встретила слабой, застенчивой
— Вот мы и победили! — уверенно объявила она.
— Буду за вас богу молиться, родная вы моя! — плакала от радости Варя.
Машина из района пришла лишь на следующее утро, когда немного унялась метель, да и то добралась она только до Задубья. Два километра закутанного ребенка несли на руках — отец, мать, сестра из районной больницы.
Наталья Петровна осталась вместе с эпидемиологами. Вечером вернулся Клим и с благодарностью сообщил: Галька в больнице, чувствует себя совсем хорошо. Тогда усталой Наталье Петровне до смерти захотелось домой, к своей дочке. И хотя час был поздний, она попросила Клима запрячь лошадь и отвезти её в Криницы.
33
Метель утихла, в просветы между тучами выглядывал молодой проказник месяц. Выглянет, спрячется, а через минуту опять глянет на укрытую снегом землю. Но из разорванных туч все ещё сыпал снег, легкий, искристый. Дорогу совсем замело, ехали не по большаку, обсаженному деревьями, а стороной, по полю, где снега было меньше. Лошадь то проваливалась на межах по брюхо, то на взгорках попадала на голую землю и останавливалась.
Сидеть в тяжелом тулупе было неловко, ныла спина, и Наталья Петровна легла. Снежинки нежно целовали губы, веки… Пахло сеном. Чудесно пахнет сено зимой! От его летнего аромата становится тепло и начинает казаться, что это пахнет снег.
Приятная усталость разлилась по телу — усталость человека, который честно поработал и имеет право отдохнуть. Хорошо на душе, легко, светло! Кажется, никогда ещё не испытывала она такой радости, такого счастья от того, что не впустила горе в чужую хату, что одолела безжалостную и страшную силу — смерть. «Да, это счастье, счастье не только для Вари, Клима, Гальки, это и мое счастье! Если б всегда было так легко, так радостно… Не знать бы тревог… беспокойства». Она вздрогнула, потому что снова встал перед ней Михаил Кириллович с этим его взглядом. «Чего ты хочешь от меня? Зачем так на меня смотришь? И с любовью, и с ненавистью… Для тебя нестерпимо, что меня сватают?.. Хорошо, я признаюсь: я тебя люблю… Боже мой! Что это я!» Она испуганно подняла голову и глянула на широкую спину Клима — не услышал ли он её мыслей? Нет, он спокойно почмокивал, понукая лошадь, и дергал вожжи. Лошадь фыркала. Снежинки стали крупнее и гуще. В стороне замелькали тусклые огоньки…. — Где это мы, Клим Федорович?
— А мы Задубье объезжаем лугом. По улице не проехать — так намело.
Наталья Петровна закрыла глаза. «Как там моя Леночка?» Но напрасно она хотела отвлечься, думая о дочери. Он не отступал, он стоял рядом. «Да, я тебя люблю. Но я боюсь тебя, боюсь за Лену… Зачем ты приехал? Я жила спокойно, ничто меня не тревожило. Работала, растила дочку. Ты пойми, — чуть не со слезами молила она, — не могу я. Ведь ты педагог, ты должен это понять… Я три года отказывала Сергею. Три года!.. Я его лучше знаю, чем тебя. Он очень хороший! И я… — Она взволновалась и обрадовалась своей мысли. — Так куда проще… К этому все готовы, даже Лена… Никто меня не осудит, наоборот, поздравлять будут… А ты… ты человек порядочный, ты не позволишь себе домогаться любви замужней женщины. И все сразу станет на свои места. Сергей и Ленку никогда не обидит — в этом я уверена…»
Она долго убеждала себя, что Сергей лучший человек в мире и что самое разумное, чтоб сохранить уважение окружающих, свой покой и покой дочки, — не откладывая больше, выйти за него. Чтоб не возвращаться к этим мыслям, она заговорила с Климом о поездке в район, потом — о делах в бригаде (это была самая отстающая бригада, и Волотович недавно сменил там бригадира).
Незаметно доехали до Криниц. Деревня спала: не работала станция, и люди, привыкшие к электричеству, редко теперь пользовались лампами. Только кое-где светились окна, главным образом в хатах, где были ученики старших классов, и в квартирах учителей.