Кривич
Шрифт:
Время отщелкивало свой бег, не делало поправок, не раздавая кредитов. Вот уже и солнце стало в зенит. Неужели впереди еще день ожидания? Не может быть! Предчувствие скорой развязки не покидало Андрея, он сцепив зубы, вглядывался в сторону дальней высокой горушки, высматривая сигнал от наблюдателя. А в зелени растений высвистывали свои песни лесные птицы, обвыкшись с присутствием людей в своих законных владениях. В небе насыщенном синевой расправив крылья, бороздил воздушные потоки сапсан.
Наблюдатель, закрывшись кустарником с внешней стороны, поднял руку вверх
"Есть!".
Андрей поднялся на ноги, чтоб было видно всем, отпальцевал полную готовность к бою. И время убыстрилось, словно лавина катившихся с гор камней.
Послышался топот лошадиных копыт приближавшегося большого отряда, стали слышны голоса, и вот показались первые византийцы, ехавшие в плотной колонне.
"Пора!" - проскочила мысль.
Словно угадав мысли своего командира, лучники выпустили первые стрелы, и с пулеметной скоростью шелест стрел нарушил относительную тишину. Вниз посыпались камни.
– А-а-а! Боже, спаси нас! К оружию! Кентархии к бою!
– и снова крики боли.
– А-а-а!
Рык Андрея, перекрывающий вся и всех:
– Впере-о-од!
Группа захвата, прикрываясь круглыми щитами, словно спортсмены на стометровке, свершили из схронов бросок вперед, к шеренгам погибающих всадников. Их вел Позвизд, уже издали приметивший юного княжича, руки у которого были привязаны спереди к луке седла. Вои прыжками отталкивались от трупов людей и лошадей, мечами срубая подвернувшихся, еще не пришедших в себя стратиотов. В один миг прикрыли собой юнца-пленника. Седой Свирыня с маха пересек ножом кожаные пута, бросил княжича на широкое плечо и отпрыгнул в сторону своих. Их тут же прикрыли щитами, чтоб даже шальная стрела не смогла нанести урон.
– Наза-ад!
– срываясь на фальцет, закричал Позвизд, последним покидая место сшибки. Отступая, русичи уносили на себе раненых.
– Выпускай свинью!
– проревел Ищенко, и первым, держа в обеих руках по мечу, возглавил ударный клин.
Клин был невелик, но в толчее и неразберихе прохода, да сопровождаемый стрелами лучников, он достиг цели. Крики, стоны, ругань, непонятые команды византийских начальников, наносили моральный ущерб отряду, не хуже чем от боевого железа славян. Где-то в свалке затерялся комит, были погибшие кентархи. Давка, много крови и раненых, жалобный плач лошадей, все смешалось. Но уже чувствовался порядок и напор в задних рядах византийцев. Скоро они полностью придут в себя и тогда...
– Отходи-и!
– подал команду сотник.
Не все русичи вышли из боя, половина погибла, или из-за ран не смогла отойти. Здесь знал каждый, потери неизбежны, а задача должна быть выполнена.
Все, кто смог выйти из боя, бегом бросились бежать по дороге к месту отхода. Времени на отход почти небыло. Вскоре со своих гнезд уйдут лучники, и тогда времени не останется вовсе. Поэтому беги боец, беги пока есть возможность и боги смотрят в твою сторону. Фортуна в войне переменчива и не всегда справедлива. Беги русич, беги! Тебе еще предстоит на горных тропах прикрывать отход своих. Беги, и может быть, пройдя долгий путь, ты останешься
Обливаясь потом, отхаркивая вязкую слюну, Андрей и оставшиеся в живых вои, встали у тропы, ожидая тех, кто еще мог вернуться. Дождались не всех. Вымотанные с пустыми колчанами, семеро лучников пробежали по тропе вниз. Андрей последним встал на тропу.
На дороге показались всадники, нахлестывающие лошадей, стремящиеся достать варваров, уничтожить всех, вырвать упущенную добычу.
Комит медленно приходил в себя. Щурясь от солнечного света, он прикрыл рукой лицо, ощупал ладонью виски и лоб. Ощутил на пальцах что-то липкое и влажное. Кровь! Кровь перемешанная с дорожной пылью. Голова гудела, как после дикого похмелья, к этому примешивалась сухость во рту, язык напильником прошелся по горячим губам. Закрыв солнце, на тело комита легла тень. Всмотревшись, Лактрис узнал отрядного эскулапа.
– Что там?
– спросил медика, имея ввиду сразу все происходящее вокруг.
– Жить будешь, твоя милость. У тебя на теле считай, и ран то нет.
– А, это что?
– Василий выставил испачканную пятерню.
– Или кровь не моя?
– Твоя. Это тебе в свалке шлем с головы сшибли, ну и кожу на виске оцарапали. А так, ты цел, чего не скажешь о твоей тагме.
– Смутно все, как в тумане. Мы отбились?
Доморощенный Гиппократ, подсунув руку под спину комиту, приподнял его тело в положение "сидя".
– Смотри.
Василий окинул взглядом неширокий проход между скал.
– Ох-х!
– непроизвольно вырвался стон.
Совсем короткий отрезок дороги превратился в баррикаду из трупов людей и лошадей его тагмы. Нет, не только его, вон поодаль лежит варвар, вон еще один, и вон. "О боже! Сколько же здесь полегло моих?".
Будто услышав невысказанный вслух вопрос, медик произнес:
– Сорок семь погибших, больше трех десятков раненых, правда, половина из них сравнительно легко. Лучники у противника постарались.
– Где волчонок?
– ...
– Славянский пленник где?
– А-ах, этот! Дикари его освободили, с собой увели.
– Проклятье! Ы-ы-ыг! Где мой отряд?
– Отсюда неподалеку. У тропы стоят, по которой варвары ушли. С кентархом Спатой стоят. Единственный оставшийся в живых сотник остался, остальные уже на небесах, у врат святого Петра в очередь встали.
– Помоги лучше подняться и подведи во-он ту лошадь.
– Слаб ты еще.
– Делай что говорят.
Уже с высоты седла оглядел место бойни, ужасаясь увиденным, тронул поводья, поскакал по дороге, оставляя за спиной эскулапа, раненых и погибших воинов, оставляя свои амбиции, а вместе с ними свои сомнения и страхи.
– Почему стоим? Кентарха ко мне.
– Здесь, комит!
Собравшееся у козьей тропы византийское воинство, можно было назвать толпой, спорившей, ругающейся, напоминающей разбуженный пчелиный рой, не решающейся на какие либо действия.
– Спата, почему не организована погоня?