Кривич

Забусов Александр

Гордо глядевший в лицо сотника мальчишка, молчал. На ум пришло чье-то высказывание о том, что в людях порода видна сразу.

– Боил, - молвил княжич, - а теперь послушай, что я скажу.

– Слушаю тебя, Мечеслав.

– Боил, враги преследуют вас из-за меня. Пусть унесут раненых, а мы примем бой здесь. Я бы один остался на тропе с оружием в руках, да понимаю, что скажи я такое божичам, обидитесь ведь. Так?

– Так, княжич, - улыбнулся Андрюха, фалангой большого пальца расправив свои усы.
– Все так, да вот только от луговины этой

у нас пути расходятся. И это ни кем не обсуждается.

Андрей строгим взглядом обвел присутствующих.

– Со мной остаются Лютень и еще трое добровольцев. Один из них должен быть из десятка лучников. Лютень, проследи, все стрелы что остались, чтоб ему отдали. Ты, Позвизд, готовься к уходу.

– Слухаюсь, батька.

Андрюха растянулся на мягкой траве, ловя кайф от того, что тело находится в состоянии покоя. Расслабленные мышцы, казалось, ныли везде. Тихое сопение рядом заставило Андрея оставить предаваться самокопанию в своих болячках. Рядом все так-же тихо сидел Мечеслав, ждущий, когда сотник обратит на него внимание.

– Боил, дозволь остаться с тобой. Коли суждено погибнуть, так с оружием в руках, плечом к плечу с тобой.

– Если бы было так просто, первого кого бы я выбрал среди остающихся был бы ты. Но я не могу позволить шакалам захватить даже твое мертвое тело. Знаешь, мой юный друг, такое слово - политика. Так вот ты сейчас попал под понятие разменной монеты в войне с Византией. Живи Мечеслав, а если мы погибнем, живи за нас за всех. Каждой прожитой минутой жизни, доказывая себе, что за тебя не зря положили жизни в горах Крыма едва знакомые тебе люди.

Мечеслав, расстроенный, посеревший лицом, опустив в раздумье свою буйную голову на грудь. Вдруг глянул в глаза Андрею.

– Прямо в елане биться будете?

– Я показался тебе настолько простым?

– Нет.

– Тогда твой вопрос глуп. Естественно мы пройдем за вами по айне, выберем в скалах проход потесней и поуже, и устроим византийцам своеобразное дефиле с песнями и плясками.

– Я так и предполагал. Когда я встречусь с отцом, я расскажу ему про всех вас.

Андрей молча кивнул, соглашаясь с восторженным юнцом. Со стороны халупы потянуло дымом, а вскоре языки пламени лизали высушенные ветром и солнцем доски. В последний путь уходил Смеян, веселый парень, добрый друг и хороший воин. Диды, встречайте родовича на Калиновом мосту!

– Строиться-я!

Слегка передохнувшие кривичи, выстроились в походную колонну. Остающиеся с Андреем, взглядами провожали уходящих.

– Прощевайте, родовичи, - несговариваясь поклонились им. Андрей глянул на Позвизда, смахнувшего слезу.
– Княжича сохрани, если увидишь нашего боярина, передай бате привет. Скажи, если вывернемся, в городище уйдем.

– Зроблю, батька!
– приостановился Позвизд.

– Все, уходите.

Проходя мимо, Мечеслав бросил на ходу фразу Андрею:

– Удачи тебе, боил.

– Спасибо на добром слове.

Дождавшись, когда не стало видно за скалами ушедшей колонны, заслон неторопливо

двинулся по извилистой тропе, оставляя за спиной полыхавший пожар в елани у отрогов гор на дальней северной стороне.

– Кудлай, ну что? Она?

– Она!

– Ты и на ту бухту казал, что это Ласпи.

– А шо, я виноват, что они похожи. Я ж ее только с моря видел.

Поросшие средиземноморскими соснами и можжевельником скалы круто обрывались к морю, образуя местами грандиозные обвалы каменных скоплений. С небольшого плато, на котором гурьбой стояли русичи, открывалась панорама вечернего заката. Горы, надоевшие всем за долгий переход, обхватывали бухту с трех сторон. Синяя жемчужина морской воды в оправе густого леса, подступавшего к пляжу, завораживала взгляд. Шум морского прибоя доходил до плато.

– Смотри, Позвизд, во-он две лодьи на берегу! Видишь?

– Ага. Кажись дошли. Все, княжич, дошли!
– обернувшись к молодому воину, молвил десятник.
– То наши.

Юнец подтянувшись, окинув взглядом указанное Позвиздом направление, произнес:

– Коли наши, вели выдвигаться дальше.

– Ага! Кудлай, ты первым. Пошли, родовичи, совсем маленько осталось, спускаться - не в гору лезть.

Свирыня, молчавший всю дорогу от самой елани, переживающий расставание с оставленным заслоном, в душе обвиняющий себя в том, что не настоял остаться, тенью шагнул за спину Мечеслава, страхуя его, как страховал всю дорогу. Сознание того, что скоро будут у своих, поедят и отдохнут, выспятся за все дни похода, прибавило сил людям. Движение ускорилось, откуда и силы появились. Даже раненые попытались идти самостоятельно, но, поняв, что это замедлит ход, их снова приняли на руки. Спустившись по тропе ниже, божичи вошли в лес, источающий приятный терпкий запах.

– Арча, - пояснил шедшим за собой Кудлай, - можжевельник, как у нас, только не кустом, а деревом растет.

У тропы кое-где в небо тянулись сосны, пошло редколесье и мелкий кустарник, и снова лес, только густой, раскидистый, разлапистый, и внезапно проплешина открытого места. Порушенные, сожженные строения прибрежной деревни указывали на то, что в ней не осталось живых людей. Пляж с мелкой галькой и огромными валунами, разбросанными по всему побережью бухты. Взгляды на море, и там скалы и валуны, торчащие прямо из воды, два судна до половины вытащенных на берег, одно из которых узнаваемых очертаний. Дракар.

– Родовичи-и! Браты-ы!
– заорал Кудлай, поставив ладони рупором в сторону кораблей.

– Чего кричишь, Кудлай?
– раздалось за спинами воинов. Все обернулись на голос.
– Чего шумишь? Мы уж вас давно слышим, правда, думали ромеи идут.

К пляжу из схронов, кустов и развалин высыпало оружное воинство, одетое в брони. К Кудлаю подошел рыжий предводитель судовой рати.

– Сотник где?

– Там, сотник, нурман. В горах остался нас прикрывать.

Приблизившись к говорившим, Позвизд рукой пригласил подойти Мечеслава.