Кривич
Шрифт:
Только к вечеру второго дня вышли к месту встречи с остальным отрядом, но приблизиться к земле ближе, чем на сто метров не рискнули, побоялись сесть на мель. Это не купеческий струг, который можно было вытащить на берег, а потом так же столкнуть на воду.
Разглядев поблизости от побережья костры и людей, вышедших к кромке моря, признали своих. Горбыль распорядился бросить якорь и втянуть весла на палубу. По причине отсутствия шлюпки разделся догола, чтоб легче было плыть. Оставил командование на Людогора. Взял в руки нож и выпрыгнул за борт. Вечернее море встретило его прохладной водой
Почувствовав приближение мели, встал на ноги и побрел по песчаному дну к берегу, где радостные крики его бойцов оповестили о том, что люди счастливы увидеть живым своего командира, выжившего, захватившего чужой корабль и не бросившего их на произвол судьбы на чужбине.
Его, выбравшегося на берег, бросились тискать, передавая с рук на руки. И какое же было удивление, когда он попал в объятия не только своим наворопникам, но и совершенно неожиданно рыжебородому скандинаву Рагнару, а вместе с ним и другим родовичам, плававшим на дракаре.
– Ты-ы?
– Я, сотник Олекса!
– Как, ты здесь?
– Идем к костру, согреешься, все обскажу.
– Идем к костру, батька! Снедать хочешь?
– Да сыт я, но замерз как цуцык.
Неподалеку на берегу, словно тоже почувствовав радость встречи, заржала лошадь, ответно подали голос другие кони. По песчаному пляжу гурьбой направились к кострам, галдя и перебрасываясь шутками, а с хеландии встречу на берегу наблюдали повеселевшие новоявленные моряки.
Уже сидя у костра, согреваясь добрым крымским вином, бойцы разграбили винные погреба в клерах, Сашка слушал рассказ Рыжего. Услышанное совсем не радовало. "Дракон моря", как пресловутый "Варяг" в начале двадцатого века, вступил в неравный бой с тремя кораблями греков. Отвлекая на себя неприятельскую эскадру, давая уйти судну с сыном князя Святослава на борту, Рагнар Рыжий подманил корабли противника к берегу и атаковал первым. Бой был жестокий и беспощадный, результат предсказуемый. Дракар утопив одну из хеландий, сам сгорел в пламени греческого огня. Горел корабль, горело море вокруг, покрывшись жирной пленкой, не давая спастись русам. Лишь полтора десятка воинов из Рагнаровой дружины, опаленные огнем, сбросив кольчуги, сумели проплыть под водой подальше от горящего дракара и добраться до берега.
Согревшись и слегка захмелев, Горбыль покачав лысой головой, глянул на сидящего напротив скандинава, произнес щуря глаз:
– Да-а, Рыжий! Если ты ругаешься матом, хлещешь водку, да к тому же еще и мудак, это не повод, чтоб я поверил, что твоя нурманская морда совсем обрусела. Ты устроил на море день открытых дверей в дурдоме. Все бегут и все навстречу.
– Это, как это?
– еще не понимая до конца, прав он или в чем-то виноват, Рыжий набычился.
– Ну скажи мне на милость, вот нахрена тебе сдались те византийцы, с которыми ты махался, лишившись дракара? Решил предметом мужской гордости помериться? Ну и у кого толще оказался? Ушли бы просто в ночь, ищи, свищи вас. А драчка, это уж на крайняк. Не-ет! Ты сразу поперся крымчан мочить. Огнями себя осветил. Вот он, я, здесь! Подходи отоваривать буду!
– Ну, дак...
–
– Плыви, принимай аппарат, он твой. Людей жалко. Думай, Рагнар, думай прежде чем что-то делать. У нас в городище женщины не свиноматки, не успеют тебе новый хирд нарожать, а дядя Саша не успеет их воевать выучить. Понял?
– Да.
– Вот и хорошо, что понял. Забирай своих людей, вплавь добирайтесь на корабль, принимай командование. Эту ночь ночуем здесь, с утра поднимешь паруса и идешь вдоль берега. Я с парнями с рассветом по суше выдвинусь. Как найдем подходящее место, чтоб ты мог пристать, а мы лошадей на нижнюю палубу завести, так ждем один другого.
– Добре, сотник, только мы мудно пойдем, сам понимаешь, на судне воины, не моряки. Да и не управлял я ране таким насадом, пообыкнуть потребно.
– Вот к утру и разберешься и с кораблем, и с сифонами, которые огнем плюются, их там на палубе аж четыре штуки.
– Ты б хоть одного византийца в полон съемал, который учен со смагой ладить.
– Иди, советчик. Тебя забыл спросить.
После ухода остатков морской дружины, воины еще долго рассказывали Горбылю о своей малой партизанской войне. В конце повествования Вышезар макнул пальцы в кружку с вином, спрыснул капли в огонь костра.
– Благодарим Макошь Пряху за долю, пусть спряжет нить жизни для нас, быть рядом, когда нам хорошо, и в трудную годину, когда мы все в смертельной опасности. Просим тебя Велесе, хранить память и родовые знания, и передать их нашим потомкам!
Гул голосов раздался от костров:
– Да будет так!
Горбыль локтем облокотился на попону, вытянул вдоль кострища усталые ноги. Теплый вечер и близость моря, которое шумом прибоя успокаивало хоровод мыслей, заставили расслабиться. Завтра предстоял нелегкий день, пора было выбираться из западни полуострова, продолжить свой путь на землях болгар. Пришла пора найти Монзырева.
– Батька!
Сотник приподнявшись, повернулся на зов. К костру подходил Зорко, молодой воин из пятого десятка, для него этот поход был первым. Он сопровождал древнего, сгорбленного деда. Седой дед был одет в японицу, длинный плащ, уже и не понятно какого цвета, выгоревший на солнце, истрепанный непогодой, скрепленный сустугом, металлической пряжкой у правого плеча. В кулаке высохшей руки, зажат дорожный посох, опираясь на который старый подволакивал правую ногу. У дедовой ноги неспешно семенил пес, таких же преклонных лет, что и его хозяин, весь в репье на мохнатой шкуре. Горбылевские наворопники оторвались от своих дум и занятий, переключив внимание на подошедших.
– Батька, ось дивись кои кудесы. Этот шиша незнамо как наши посты минул, только у самых лошадей узрели, да и то, животина чужака почуяла, ежели б не лошади, так и вовсе прощелкали. Но на ромея не похож, на хазарина тоже.
– Добро, Зорко. Иди, неси службу. Разберемся. Будь здоров, диду. Садись у моего костра, отведай брашно славянское.
Опершийся на посох дед, кинул руку к колену, обозначил поклон. Было заметно, что спина старика не хочет изгибаться, но поклон должен иметь место быть.