Кронос
Шрифт:
Она слышала, как Уотсон хмыкнул. Пилот знал: для наблюдения за Манфредом Андреа может вызвать и целый корабль — и теперь не без удовольствия наблюдал своего босса в действии. Все члены команды хотели бы видеть это, зная, что капитан обладает пылким темпераментом.
«А ведь они еще ничего не видели», — подумала Андреа.
Услышав хихиканье Рейли, она резко спросила:
— И что здесь смешного?
— Сначала морское чудовище — не гигантский кальмар или там кашалот, а действительно монстр, — глаза Рейли сияли от возбуждения, — а теперь еще Тревор Манфред собственной персоной в наших
Он, конечно, шутил, но Андреа отнеслась к его словам серьезно.
— Я тоже, малыш. Я тоже.
Солнце уже село — лишь пламенело небо на западе, — когда с базы в Киттери подошел 270-футовый катер Береговой охраны. Они тотчас направились к «Титану», плавучей крепости Тревора Манфреда, собираясь противостоять одному из влиятельнейших людей на планете. У Андреа свело живот от волнения. Но не из-за предстоящей встречи с Манфредом — с развращенным-то богачом она как-нибудь справится. А вот Аттикус Янг… она совершенно не представляла, что скажет ему. «Правду», — подсказал внутренний голос. Она здесь только ради него. Все просто.
Стоя на носу, Андреа смотрела, как катер разрезает волны, близясь к неизвестной судьбе. Она крепче стиснула зубы, полная решимости довести задуманное до конца. Она должна защитить Аттикуса Янга — не от Тревора Манфреда: от самого себя.
18
На борту «Титана»
На океан быстро опустилась ночь, подул холодный ветерок. Аттикус пытался бороться с холодом, но тело все же дрожало. Он стоял, крепко держась за поручни и напрягши мышцы, на носу «Титана». Поверхности океана он не видел, но слышал, как волны бьются о корпус гигантского судна.
Не в силах уснуть, Аттикус покинул свои апартаменты, роскошнее и экстравагантнее которых не сыскать и в дорогущих отелях. На яхте о нем заботились, первоклассно обслуживали, но повышенное внимание всей команды не могло исцелить его сердечную рану. Он чувствовал себя раздавленным, даже когда думал об осуществлении задуманной мести. Хотелось побыть одному, поэтому вместо того, чтобы присоединиться к команде во время ужина, Аттикус пораньше отправился в постель, надеясь, что во сне душевная боль утихнет.
Но сомкнуть глаза так и не удалось. Электронные часы на столике у кровати показывали три, когда Аттикус вскочил с мягкой постели, натянул на себя, что подвернулось под руку, и выскользнул на палубу поглядеть на звезды.
Небесные маяки сверкали на ночном небе, как и в бесчисленные предыдущие ночи. Звезды всегда успокаивали его в минуты горести и печали, наполняя душу ожиданием чуда. Но в эту ночь все было не так. Он стоял недвижно, как статуя, и равнодушно взирал на небесную красу. Прошло не менее получаса, пока ночную тишину не нарушил тихий, сердечный голос:
— Я даже близко не могу представить себе те страдания, что вы должны сейчас испытывать. Сам я никогда не был ни к кому так привязан, как вы к жене, дочери… Наверное, я на это даже и не способен. Не знаю. Но что я знаю точно: когда другу или просто хорошему человеку тяжело, глоток коньяка и теплое одеяло помогают унять боль. Пусть даже и ненадолго.
Тревор.
Аттикус на мгновение
Аттикус обернулся и увидел в темноте неясный силуэт Тревора Манфреда.
— Ловлю вас на слове в том, что касается коньяка. Одеял же в моей каюте достаточно.
— Это да, — произнес Тревор все тем же сердечным тоном. — Пойдемте же, я угощу вас.
Спустя десять минут Аттикус сидел и наслаждался третьей порцией коньяка. Настроение поднималось по мере того, как алкоголь разливался по сосудам, приглушая боль.
— Пожалуй, это лучший коньяк, что я пил в своей жизни, — произнес он.
Тревор поднял стакан и одним глотком осушил его.
— Это французский «Курвуазье», любимый напиток Наполеона. — Он поднялся со стула и налил себе еще. — «Кларет — напиток для юношей, портвейн — для мужчин; но кто стремится в герои, должен пить коньяк». Это Сэмюэль Джонсон, [27] и я не могу с ним не согласиться.
Аттикус прикончил свою порцию и поставил стакан на стойку из красного дерева, которая занимала центральное место в прекрасно оборудованном баре, словно пришедшем сюда из фильмов о Диком Западе. Странное впечатление вызывал этот бар. С одной стороны, не могло быть сомнений, что они в море: легкое покачивание яхты на волнах ни на секунду не давало забыть об этом. Но обстановка и самый дух места не позволяли отделаться от мысли, что стоит выйти отсюда, как окажешься под горячим солнцем техасской прерии. Где триста пятьдесят седьмой «магнум» был бы весьма уместен.
27
Сэмюэль Джонсон (1709–1784) — английский поэт, критик, историк литературы и лексикограф.
— Я не герой, — обронил Аттикус.
— Вы служили стране. Вера, справедливость, общечеловеческие ценности и все такое.
— Это была моя работа.
— А сейчас? Вы по-прежнему сражаетесь. По-прежнему смело идете вперед и не знаете непреодолимых препятствий, словно современный Геракл.
— Это моя работа.
Тревор открыл рот, чтобы задать вопрос, но передумал. Дальнейший ход мыслей был уже и так очевиден.
— Я еще и отец, — прибавил Аттикус.
Тревор задумчиво кивнул, словно пытаясь перевести услышанное на некий доступный ему язык.
— Понимаю.
Несмотря на коньяк, голова Аттикуса была легкой, и он украдкой изучал хозяина яхты. Одетый в черную шелковую пижаму, со взъерошенными волосами, он смаковал очередную порцию и казался карикатурой на самого себя. Аттикус всегда думал, что миллиардеры — существа из другого мира, настоящие пришельцы, с которыми обычному человеку общаться невозможно. Однако Тревор Манфред предложил ему именно то, в чем Аттикус сейчас нуждался более всего, чтобы взять себя в руки. За это он был благодарен Манфреду. Возможно, они даже станут друзьями.