Кровь
Шрифт:
– - Ну и ну. Настолько правдоподобно, что я сама начинаю заражаться мистикой. Интересно, что известные науке факты совпадают с вашим описанием. Но главное: многие загадки вдруг обретают смысл, хотя и дикий для нашего сознания, но, возможно, вполне оправданный с точки зрения людей той эпохи. Впрочем, время, которое вы описываете, не совсем принадлежит ольмекам, а кому -- я затрудняюсь сказать.
Она посидела в задумчивости несколько минут и потом сказала то, чего я давно ждал и очень надеялся, что это забудется:
– - Теперь рассказывайте, что у вас произошло.
Если
Я снова начал рассказывать, но теперь меня не перебивали.
Когда я закончил, она не изменила своего положения, как кошка, уютно свернувшаяся в клубок, и сидела так минут пять, не говоря ни слова. Потом встала, коротко сказав:
– - Вы спите в этой комнате. Белье и одеяло в шкафу. Я -- в душ. Спокойной ночи, -- и вышла.
Я остался один, не зная, как на все это реагировать. Мои сомнения вернулись. Тон был холодный, да и глаза не лучше. Она вела себя так, как будто изучает меня, и -- главное -- что-то знает. Что? Кто она такая, кроме того, что историк? Да историк ли? Впрочем, об ольмеках она что-то знала. Вряд ли те, на танках, стали бы засылать ко мне кого-то, да еще с таким совпадением интересов. Ведь сон мне приснился только сегодня. Не контролируют же они сны, черт возьми!
Тогда, что?
Я слышал, как она вышла из душа. Заглянув в мою комнату уже в халате и в чем-то вроде чалмы на мокрой голове, в которой показалась мне просто королевой, бросила:
– - Ко мне не приставать, -- и скрылась.
Вот так. Просто и отчетливо. Впрочем, я и не собирался приставать, только этого мне не хватало. Я постелил и снова провалился в древность.
4.
Кисть художника медленно опускалась вдоль лица Полной Луны. Меж сжатых губ Ветра едва виднелся кончик языка, выражавший усердие. Он всегда немного высовывал язык, когда был увлечен. А этот портрет был первым случаем, когда художник все время оставался недоволен. То здесь не так, то там. Ученики, окружавшие его вначале работы, потеряли к ней интерес и уже четыре дня занимались своими делами. Ветер этого не замечал.
Уже в который раз за эту неделю он вздохнул, посмотрел на холст, затем на оригинал, сидевший перед ним на фоне Цеха Реинкарнации, и гневно пнул ногой ведро с водой, стоявшее рядом.
– - Не могу, -- сказал он, -- не понимаю!
– - Стоит ли так переживать?
– - произнесла девушка.
– - У тебя все получится со временем. Отец говорит, что ты еще слишком молод, и тебе недостает терпения, хотя то, что ты уже сделал, он считает гениальным.
– - Да-да. Но то, что уже сделано, -- не в счет. Каждая новая работа заставляет учиться заново. Можно быть гениальным в старых вещах, а в новых... А-а, -- Ветер махнул рукой и сел на табурет.
– - Иди сюда.
– - Полная Луна подошла.
– - Вот смотри, видишь этот цвет? Я не могу изменить его, не хватает нежности. Я уже смешивал все что можно.
– - Попробуй добавить старое яйцо, -- раздался голос позади художника.
Ветер обернулся. Перед ним стоял, разглядывая портрет, отец
– - Тухлое, что ли? Ты шутишь, Серебряный Медведь?
– - Отнюдь. Хотя говорю я не о тухлом яйце, а о желтке яйца, из которого скоро вылупится цыпленок. У людей Легенды другой цвет кожи, поэтому поверь мне -- уж я-то знаю как рисовать белокурых красавиц, -- старик усмехнулся в бороду.
Ветер задумался.
– - Что ж, может, ты и прав. Он довольно нежен.
– - Послушай меня, -- Серебряный Медведь изменил интонацию, -- мы здесь уже три недели, и я знаю, что про нас не забыли.
Художнику не нравились эти разговоры, которые старик затевал уже не в первый раз, тем более что они отвлекали его от портрета. Но приходилось слушать, ведь тот был старше, а кроме того, и это было самым главным, приходился отцом Полной Луне.
– - Если ты любишь мою дочь, -- продолжал Медведь, -- а я вижу, что это так, ты должен устроить нам побег. Жрецы не оставят тебя в покое. Ты им мешаешь.
– - Но есть еще Император, а я служу ему.
– - Ты и вправду еще слишком молод и не понимаешь многих вещей.
– Старик покачал головой.
– - Император -- человек. Сколько бы при нем ни было слуг, он одинок. Если его убрать -- ничего не изменится, просто будет новый Император. А жрецы -- это система. Они безлики, и их много. Они умеют и знают то, что недоступно простым смертным и даже Императору. Поэтому люди их боятся даже больше, чем твоего покровителя.
– - Ты считаешь, что Императору что-то угрожает?
– - насторожился Ветер.
– - И откуда ты так много знаешь о Его Венценосности и жрецах?
– - Я вижу, что он не доживет до Потопа. Но это будет его собственный выбор. Жрецы лишь выполнят высшую волю, а значит, и волю Императора. А знаю я так много оттого, что много учился, и много наблюдал за людьми, -- старик улыбнулся, -- чего и тебе желаю.
Ветер задумчиво посмотрел на Серебряного Медведя и спросил:
– - Если Император действительно погибнет, что будет? Ведь у него нет наследников и заменить его не так просто, как ты говоришь.
– - Эта сложность относительная. А начнется...
– - Старик ушел куда-то в себя.
– - Я пока не вижу финала, но крови будет много, причем крови не во благо.
– - Голос Медведя вдруг снова изменился и стал как будто моложе.
– - Но хватит о грустном. Ты должен подумать о моих словах. Только времени у тебя немного, знай это. Теперь же идите к водопадам, дети мои, отвлекитесь, иначе ты у своего холста посинеешь и перестанешь быть кому-нибудь нужным.
– - Он снова улыбнулся.
Ветер вместе с Полной Луной вышли из дома, сложенного из камней и расположенного в престижном городском квартале. Не спеша они направились в сторону горного хребта, который особенно привлекал Императорского художника.
– - Как ты думаешь, почему отец так боится за нас?
– - спросила девушка.
– - Ведь до сих пор ничего не случилось.
– - Тебе видней, -- отозвался тот, -- вы же не признаетесь, кем он был на родине.
– - Да, он особенный человек. Поэтому я и не могу говорить о том, кем он был. Это опасно для всех нас.