Шрифт:
Вадим Ярмолинец
Кровесмешение
В том, что Ленчик стал книжным червем, с механическим усердием переползавшим из оранжевых томов Майн Рида в черные Конан-Дойля, а оттуда -в фиолетовые фолианты Александра Дюма, безусловная заслуга его отца Александра Мойсеевича Кишиневского, выросшего на приключенческих романах издательства "Земля и фабрика". С годами Александр Мойсеевич читал все меньше. Во-первых, советская литература его не увлекала, а во-вторых, из-за фронтовой контузии зрение его сильно ослабело. Глаза сквозь линзы очков казались размером с коровьи.
Вечера
"Ты слышала?" -- спрашивал он у Ольги Николаевны, вцелявшей нитку в иглу швейной машинки "Лада" с ножным приводом.
"Ужасно!" -- механически говорила та, осторожно проворачивая никелированное колесо и погружая иглу в ткань. Она была известной в городе портнихой. Среди ее заказчиц были жены моряков дальнего плавания, университетского декана и командующего войсками округа. На примерки к последней ее возил солдат на черной "Волге". Другие заказчицы приходили к ней домой. Когда они крутились перед трельяжем, а Ольга Николаевная ползала перед ними на коленях с острым кусочком мыла в руке и пучком булавок в зубах, Александр Мойсеевич выходил на улицу.
Закурив папиросу "Беломорканал", он неторопливо шел по Баранова до Ольгиевской, по ней спускался до Пастера и доходил до Красной гвардии. Посмотрев обложки журналов на витрине газетного киоска, поднимался по Красной Гвардии к Баранова, переходил дорогу. Здесь в зеленой будке с вывеской "Газвода" он заказывал стаканчик зельтерской с двойным сиропом. Гривенник скользил по залитой пузырящейся водой мраморной стойке. Он пил громко, большими глотками, потом, так же громко выпустив газ в кулак, ставил стакан. Золотозубый продавец в кепке букле подмигивал ему. Если посетителей было немного, они заводили разговор о футболе. "Черноморец", как всегда, проигрывал. Единственную надежду команды опять перекупило "Динамо". Потому что Одесса, -- это Одесса, а Киев это, все-таки, Киев, и от таких предложений не отказываются.
На прогулку с питьем воды и разговором он отпускал себе минут сорок, хотя некоторым заказчицам, особенно из морячек, торопиться было некуда и, возвратившись, он заставал их еще в неглиже. На них были красивые итальянские грации, и они с удовольствием демонстрировали их мужчине спортивной комплекции. Александр Мойсеевич, войдя в комнату и таращась на голые плечи, спрашивал: "Можно?"
– - Шурик, подожди на кухне, мы сейчас уже закончим, -- бросала ему Ольга Николаевна, возвращаясь к разговору с посетительницей.
Александр Мойсеевич, изобразив легкую досаду, выходил. Сев к столу и снова закурив, он слушал голос сына, едва пробивающийся из-за занавески зеленого сукна, прикрывающей вход на антресоли.
"Кровь пятнала белое облачение, следы отчаянной борьбы виднелись
– - Один миг она стояла на пороге, дрожа и шатаясь,... а затем с тихим стенанием пала на грудь брата и в жестоких, теперь уже последних предсмертных схватках повлекла его на пол, труп и жертву предвиденных им ужасов"...
Его маленькая слушательница -- соседская девочка Лена Кобзева, вжав подбородок в колени, дрожа от ужаса, выдыхала: "Посмотри, там за окном никого нет?"
Дети устроили свой уголок за стеллажом, где стояли закрутки на зиму: компоты из красной вишни и белой черешни, айвовое и сливовое варенье. У запыленного окошка они сложили диванчик из чемоданов и фанерных посылочных ящиков со всякой хозяйственной всячиной. За пыльным стеклом вечернее небо набирало бархатную синеву, на которой выступали неяркие звезды.
– - Не бойся, -- он брал ее за руку. Ее трясло.
"Охваченный страхом, бежал я из того покоя, из того дома..."
Антресоли находились над коридором, который вел из коммунальной кухни в комнаты. Кишиневские занимали две комнаты -- дверь в конце коридора налево. Ольга Николаевна была лет на 15 моложе Александра Мойсеевича. Они поженились в Калининграде, где их застал конец войны. Он командовал взводом гвардейских минометов, а она служила телефонисткой в штабе округа. Он носил знак "Гвардия" и орден Красной Звезды на гимнастерке, под которой читалась рельефная грудь физкультурника довоенных парадов с духовым оркестром, трепещущими на майском ветерке флагами и многоярусными атлетическими построениями. Она окончила Куйбышевское училище связи в 1944-м и прямо со студенческой скамьи отправилась на фронт, который уже победно катился на запад. У нее была перехваченная ремнем осиная талия, тугая юбка и сапожки на каблуках. В 18 лет жизнь виделась ей как безоговорочная победа Красной армии над вероломным немецко-фашистским захватчиком.
Одну комнату -- прямо в конце коридора -- занимали жена и дочь капитана второго ранга Василия Кобзева, служившего на подводной лодке. Валентина Кобзева работала в большом магазине тканей на улице Карла Либкнехта. Леночка родилась в тот же год, что и Ленчик, но он родился в конце года, а она -- в начале, и, по сути, была на год его старше. Однако она была девочкой мелкой и мелкой осталась, когда повзрослела. А он рос хорошо, и она льнула к нему, как к старшему брату. Он читал ей истории, каких она не слышала ни от мамы, которую видела по вечерам и в выходные, ни от папы, которого знала главным образом по фотографиям.
Сначала, умиляя супругов Кишиневских своей детской привязанностью, Ленечка и Леночка читали свои сказки на диване в их большой комнате. Но когда с братьев Гримм они перешли на капитана Блада и Анабеллу Бишоп, то перебрались на антресоли, на тот самый самодельный диванчик под пыльным окошком.
– - Как тебе это нравится?
– - многозначительно спросил жену Александр Мойсеевич.
Ольга Николаевна, вытаскивая наметку из только что законченного платья, пожала плечами:
– - Не будут сидеть и пялиться на баб во время примерок.