Круг иных
Шрифт:
– То есть как это исчезнут?
– Власти держат свои методы дознания в строжайшем секрете и ни за что не допустят, чтобы те, кто пережил допрос, их обнародовали.
Я молча уставился на собеседницу, не в силах вымолвить ни слова.
– Как же так?
– В чем вопрос?
– Вы же отправляете этих людей на верную гибель. Зачем?
Ее слегка покоробила моя прямолинейность: она холодно прищурилась.
– Это продиктовано необходимостью.
– Какой еще необходимостью?
– Ряды последователей Леона Вицино многочисленны. Возьми всех действующих членов, прибавь их родных, друзей и знакомых – получится почти весь образованный
Она умолкает. Затягиваясь сигаретой, всматривается в мое лицо: понял ли я то, что она сказала. Догадавшись, что такой образ мыслей был мне до сих пор чужд, Петра смягчается и решает напомнить о конечной цели всего предприятия:
– Да, мы идем на крупные жертвы. Освобождение
дорогого стоит.
Я молчу. Сказать по правде, я запутался. Терзает знакомое по школьным временам чувство: сидишь на уроке, учитель только что гладко выстроил какую-нибудь теорию, но тебя не покидает смутное ощущение фальши, хотя обозначить ее ты пока не в состоянии. Помню, однажды поспорил с одним парнишкой-американцем. Он очень рьяно выступал в защиту смертной казни. Никак не мог понять, почему нельзя убить убийцу. Я ответил, что страх наказания еще никогда ни на кого не действовал упреждающе: в той же Америке уровень преступности гораздо выше, чем в странах, которые не проповедуют идею смертной казни. Он стал напирать на справедливость – мол, зуб за зуб. Я сказал, что даже системе свойственно ошибаться: разве можно быть уверенным, что осудили виновного? Ну хорошо, говорит парень, допустим, есть видеозапись, где убийца совершает преступление, тогда можно его казнить? Но я все равно сказал «нет», хотя и не мог найти тому логического объяснения. Ответ пришел гораздо позже: если государство убивает, значит, оно оправдывает убийство как способ добиться справедливости, а так быть не должно.
Подтверждение своей правоты я нахожу в словах
Вицино.
«Самое удивительное, и это факт, что, совершая акт агрессии, агрессор руководствуется соображениями самозащиты, защиты собственных интересов. Он нападает, чтобы избежать нападения со стороны. Нанеся удар, он мобилизует оппонента, порождая в противоборствующей стороне чувство страха, а вместе с тем страстное желание нанести ответный удар. Встречая сопротивление, нападающий испытывает еще больший страх и проникается уверенностью, что его защитит усиленная жестокость. И так продолжается бесконечно: два стареющих боксера сцепились в поединке и обречены колотить друг друга до тех пор, пока способны держаться на ногах, видеть противника и заносить руку для удара. Под конец эти воины-герои валятся с ног, обретая в своем падении покой, за который они так долго боролись – просто потому, что не осталось сил драться».
Конечно, с ходу нужных фраз не припомнишь. К тому же совершенно сбивают с толку обворожительные глаза Петры. С ее восхитительных губ струится облачко дыма. Сейчас у меня одна мысль: если у человека получается так эротично курить, он ни за что на свете не расстанется с сигаретами.
– Если возникнут вопросы, задавай в любое
Урок окончен. Мне не жаль. Потребуется какое-то время, чтобы все улеглось в голове.
Компания уносит из дома все следы человеческого пребывания. Стефан берет большой черный пакет с мусором. Илзе напоследок осматривается на случай, если что-нибудь оставили. Эгон взваливает на плечи вещмешок с ружейным арсеналом.
В тесной прихожей он протягивает мне руку и, скорбно на меня взглянув, говорит:
– Мы же не для себя стараемся, все ради детей. Пусть хотя бы они хорошо поживут.
– Эгон, у тебя есть дети?
– Мне остается только мечтать.
Вот вам типичный идеалист. Принять муки во имя грядущих поколений и умереть бездетным. Остаться одиноким, как предречено судьбой. Что тут скажешь? Сочувствую, да только он сам этого хотел в отличие от меня. Я так мыслю: строй жизнь по своему усмотрению, а отпрыски сами о себе позаботятся. Так что побуду с активистами до первых титров, а там – линять и точка. Мой рецепт выживания прост: уходи без шума.
На улице тихо: пригород. Разделяемся. Петра, Стефан, мы с Илзе – все грузимся в поджидающий пикап. В багажный отсек складываем оружие и мусор. Здесь двойная кабина. Стефан садится за руль, Илзе – рядом с ним, на пассажирское место. Я устраиваюсь на заднем сиденье вместе с Петрой.
Эгон с конвертом садится в «фольксваген» с трещиной на ветровом стекле. Он первым уезжает, в сторону города. Потом трогаемся мы, совсем в другом направлении: наша дорога выходит на широкую трассу, ведущую за город.
Забрезжил рассвет, и можно разглядеть раскинувшуюся на многие мили равнину цвета грязи с проглядывающими тут и там темными ореолами скученных рощиц. Приземистые фермы с красными кровлями жмутся к дороге. Проезжаем бредущих на дневную смену сельчан. Временами по левую руку выглядывает ленивая речка, хотя в основном смотреть здесь не на что: земля, деревья, кучковатые облака, заслоняющие безразмерную громаду неба.
Мое внимание привлекли заросшие руины возле фермы справа от дороги. На входе стоит величественная арка, похожая на въезд в железнодорожный тоннель – разве что рельсов не видно. Эта арка, наполовину скрытая темными кронами, долго еще маячит у меня перед глазами. С какой целью ее построили? О каких доблестных подвигах она должна напоминать? И почему меня не оставляет чувство, что здесь кроется некий смысл?
Петра спрашивает, при мне ли пистолет. При мне.
– Здесь бывают патрули, – поясняет она. – Если нас остановят, молчи. Стефан сам с ними поговорит.
Киваю.
– Если ситуация выйдет из-под контроля, не давайся живым. Прибереги последнюю пулю для себя.
Ну конечно. Будто я мученик какой, так и мечтал прямиком на небеса отправиться! Если придется выбирать между смертью под пытками и дачей показаний, будьте уверены, я запою, как мальчик-хорист. Правда, сейчас не время откровенничать.
– Решайся. Это твой долг. Перед Движением и перед самим собой. Попадешься – сам будешь не рад, что выжил.
Вот и везут меня по скверно подлатанной дороге в неизвестном направлении, куда мне вовсе не хочется ехать, и не исключено, что я паду от руки человека, который меня и знать-то не знает.
Пахотные земли остаются позади, мы мало-помалу въезжаем в глухомань и дорога устремляется в горы. Местами, в тени гигантских валунов и густых крон, лежит снег. Печка в машине дрянь, я начинаю зябнуть. Петра это чувствует.